my

Так уж получилось в жизни. В далёком детстве забросил меня добрый дядька на спину огромного першерона, порулить. Уж больно просил, видать, пацанёнок, я то есть. Коней этих пленных привезли после войны в колхоз «Маяк» на пензенщине, где я гостил у деда с бабушкой. С техникой тогда, понятное дело, напряжёнка была. Вот и трудились на наших полях эти немецкие кони-богатыри, отрабатывали т.с. за содеянное. А на спиняке того коня можно было и потеряться, как у бабушки на печи. Большая была спина, так, что ножёнки торчали в раскорячку. Конь был спокойны, ровно тянл спаренную борону и повода слушался с полуслова, как говорится. Только вот по-русски не понимал ничего. У этих коней к коротко подрезанным хвостам таблички были прикреплены с их немецкими кличками. Дядька сказал мне, как нужно было говорить ему по-немецки команды вперёд и стой. Вот я и покрикивал что-то по-немецки. Теперь уж не помню. Может «цурюк», может «хенде хох». Вот так «мы пахали», т.е. бороновали. Только стал вдруг посреди поля мой першерон, и ни с места, сколько я не цурюкал ему, сколько не дёргал поводом. Стал кричать, звать дядьку. Слезть-то страшно – назад не влезть ни в жизнь. Пришёл дядька и поднял с земли пустое гнездо, вероятно, жаворонка. Першерон потянул бороны дальше. Оттуда, из далёкого детства, наверное, пришла любовь и уважение к лошадям, этим умным и верным трудягам, с которыми так много оказалось связано впоследствии. А не так давно я стал свидетелем дикой картины. На разбитом после дождей просёлке две бабищи мучили худосочную лошадёнку. Телега была загружена, а ступица колеса развалилась, и колесо, попросту, расклинило. Лошадёнка выбилась из сил, пытаясь вытащить из грязи телегу, а две озверевшие бабы колотили её палками. Обессилевшая лошадь упала на колени, даже ржать у неё уже не было сил. Бабы исходили матом, и не было в них ни капли человеческого. Наверное, я мог бы избить их. В геологических работах прошлого века лошадь сыграла значительную роль. У нас же, память об этом сотрудничестве сохранилась навсегда. Умные, верные, строптивые, хитрые, упрямые, отважные, трусливые, сильные, слабые – это всё о них, и о каждой в отдельности. Если лошадь трётся своими бархатными ноздрями о твою щёку, она твой друг, она доверяет тебе. Хитрован надует живот перед тем, как ты затянешь подпругу. Потом выдохнет, и ты, вдев ногу в стремя, вместе с седлом окажешься у него под брюхом. А он ещё и заржёт радостно. Один дружок мой, конёк-горбунок, усёк моё милосердие – слазил я на землю, когда он останавливался и расставлял задние ноги, будто нужда у него по-маленькому. Слезу я, присяду перекурить. Дескать давай, дружок, облегчайся. Уж и перекурю, гляжу – всё стоит, ноги расставивши. Глядь, а он спит, аж похрапывает. После того – дудки. Не стал наземь соскакивать. Стоит, я сижу, не тороплю. Постоит-постоит, на меня оглянётся, этак по-человечески хмыкнет и шагает дальше. Ума им не занимать. Вот почему у каюра умного, лошадей знающего, да любящего, лошади работают хорошо. А с каюрами всегда проблема была. Тот наврёт с три короба, мол и родился при лошадях, а потом, с какой стороны подойти, не знает, боится. Один такой знахарь, перед тем, как овса лошади насыпать, бил её по голове банной шайкой. Ей богу, не вру. Пока бедолага от шока оклёмывается, он ей овса и подсыпает. Толик Романов был каюром от бога. Первым делом лошадей к себе приучал. Хлебушком ли, скребницей. Маникюр сделает, лошадь и не покривится. В тайге-то да в тундре лошадей не куют. Копыта, как лапти за зиму отрастают. Чтоб обманикюрить, нужно, чтоб лошадь ножку давала, значит – чтоб доверяла. Это как с собакой. А при ежедневных переходах что главное, чтобы лошади утречком рано под седлом стояли и завьючены были, куда б не забрели пасясь ночью. У Романова всё было, как по нотам. Рано утром тайгу и всех нас будил громкий, с вологодским О, клич – Овё-ё-ё-ё-с, овё-ё-ё-ё-с, вперемешку с грохотом цинкового ведра, в которое палкой колотил Романов. Затем откуда-то издалека, нарастая, неслось конское ржание, треск валежника и конский топот. А спустя чуток времени на речную косу вылетала, разметав гривы, конская свора, готовая к утреннему построению. Вечерние посиделки у костра, коль позволяла погода, тема отдельная. Отужинав, уставшие за день, люди и лошади предавались неге. Отблески аккуратного костра выхватывали из темноты окрашеные в бронзу бородатые и безбороде лица. Столб мелкого гнуса уходил вверх и метался по сторонам, тревожимый клубами дыма. Это заботливый Романов разжёг дымари вокруг, спасая от гнуса лошадей. А те, благодарные, дремали, опустив морды, погрузив их в дым. Тихо делились байками мужики, изредка оживляя вечернюю благодать приглушенным смехом. Уж по второму кругу двинулся чайник, и у костра оставались последние посидельцы, когда каюр поднял руку, привлекая внимание. Лошадей вокруг костра не было. Из темноты доносилось лиш похрустывание валежника под копытами уходящих крадучись в лес лошадей.«Опять на базу нацелился» - вздохнул тяжело Романов. «Значит будем отваживать» - размышлял он, скрываясь в своїй палатке. Немного отвлекусь от темы. Для тех, кто на бронепоезде. Когда комплектуешь по весне свою связку, опыт каюра – это залог успеха. Главный принцип, чтоб в стаде был хозяин. Обачно – это сильный жеребець, а с ним, либо 4 кобылы, либо 4 мерина. Ни в коем случае – 2 жеребца, или мерины и кобылы без жеребца. Ладу в стаде не будет. Хозяин, он и в Африке – хозяин. У Романова в связке хозином был молодой, сильный красавец – жеребец Спутник-2. Сильный, широкогрудй. А под седлом, огонь-конь, но уж больно строптив и драчлив. Передними копытами дрался, что твой Кличко. И была у пего дурная привычка – уводить своих красавиц-кобыл под покровом ночи на базу. Как уж он, без компаса, да ещё и в темноте, находил в тайге дорогу домой, на базу т.е., одному Богу известно. Только доводилось каюру, иной раз, далеченько их перехватывать, тренож Спутника-не тренож. Так вот. Появился из палаткм Романов со своим нолушубком, вывернул его на изнанку и со словами «ну погоди у меня, негодник» исчез в темноте. Посидельцы с интересом ожидали у костра, балуясь чайком. Прошло немного времени, как темень огласилась диким ржанием, конским топотом и какими-то криками, переходящими в визг. Посидельцы заволновались,вскочили на ноги, и напряженно вглядывались в темноту. Из палаток высовывались взъерошенные со сна головы потревоженных бедламом членов коллектива. Начальник, тревожась за судьбу Романова и конского поголовъя, готов был призвать соратников к оружию. А из темной лесной гущины, ломая подлесок, кучей вывалился весь гарем нашего Спутника. Ошалев от страха, лошади тяжёлым галопом, разметав хвосты и гривы, неслись к костру, к людям, ища защиты. А в темных зарослях, приближаясь к костру, гремело побоище. Сквозь дикое ржание слышны были тяжёлые удары, явно по стволам деревьев. Но вот, сквозь грохот, треск и ржание прорвался отчаянный визг, напоминавший лиш отдалённо, и то, за счёт вологодского «О», голос Романова. «Спутник, .. .. . …. мать, падла ты неблагодарная, …. ты ……, и пр. и пр. и проч. междометия». Пару раз из темноты на свет подживлённого костра поочерёдно появлялся, то озверевший Супутник, то, обросший густой черной шерстью, гуманоид. Причём, первый, явно, гонял меж дерев второго, то поднимаясь на дыбы, то, резко развернувшись, лягая пространство копытами, то вообще, наровя покусать. Гуманоид резво уворачивался, оглашая окрестности непристойностями. Все замерли, будто остолбенев от увиденного. И тут, Супутник, будто вспомнив об исчезнувших подругах, круто развернувшись, понёсся к костру. Резко затормошив, взметнув кучу гравия, он обежал своих перепуганных красоток, сбив их в кучу, и, словно пересчитав их для верности. Ноздри его раздувались. Он исходил жаром, и терпким запахом пота. Он весь дрожал и всхрапывал от напряжения. Он торжество вал победу. А из лесной темноты на свет костра продвигалась, что-то бормоча себе под нос, согбенная фигура побеждённого. Непослушними руками, глухо матерясь, он пытался расстегнуть вывернутый наизнвнку полушубок. Подойдя к костру, Толя устало опустился на бревно и принял из чьих-то рук кружку чая. Ему, бывалому каюру, было стыдно перед этим соплячьём. А оно, соплячьё-то, всё понимало и не высовывалось из палаток. И это пройдёт. Потом Толя насыпал лошадям овса, будто извиняясь за промашку. Спутник, обнюхав его, ткнулся ноздрями в его небритую щёку. «А ведь, чуток не убил, дурак. Кто б тебе, овса-то приносил?» - тихо бормотал каюр. Надо сказать, что с тех пор, Спутник не уводил в самоволку свою компанию, и до самой осени споро пригонял её на призывное «Овё-ё-ё-ёс, овё-ё-ё-ёс, овё-ё-ё-ёс», а Толя никогда больше не косил под «лохматого» - себе дороже.

Часто случается так, что даже одна короткая встреча с человеком запоминается тебе на всю жизнь. Мы не задаёмся вопросом, почему. Человек, как человек, такой, как все. Но что-то же тронуло тебя за живое. И ты только потом понимаешь, что именно определило ему особое место в твоей памяти.

 

Эта встреча случилась на одном из приисков на Чукотке, куда меня занесло по делам где-то в феврале месяце. Мороз стоял за сорок, хотя солнышко поднималось уже высоко, пытаясь за пару часов отогреть эту промёрзшую напрочь планету.

В гостинице, которую прогреть, казалось, не возможно даже хорошим пожаром, меня приветствовали два странных мужика. Оба в унтах и шубах, они, постоянно перемещались, не оставляя в комнате свободного пространства. Один, даже в шубе, выглядел истощённым. Впечатление усиливала двух-трёхдневная небритость и какой-то синюшный цвет лица. Другой, коренастый, небольшого роста, быстро перемещаясь по комнате, сильно припадал на одну ногу. При этом, было видно, он не испытывал никакого дискомфорта или напряжения от такого непривычного передвижения. Заставляло содрогнуться его лицо. Огромный лиловый нос был буквально укутан в марлевую с ватой повязку, выше которой, из под шапки, будто выстреливали два весёлых глаза. Пупышев, Виталий, представился он, страшно суетясь, засовывая под шубу репортёрскую кинокамеру и натягивая меховые рукавицы. И умчался. Навполупрысядки, как сказал бы украинец.

Так мне довелось познакомиться с магаданским  кинорепортёром Виталием Пупышевым. Здесь, на прииске, он обосновался со своим помощником, заканчивая свой очередной фильм. Мотаясь по оленеводческим бригадам и буровым бригадам геологов он обморозил нос. В медпункте ему оказали помощь, но прерывать работу он наотрез отказался. Тем более, что одна из бригад стояла вблизи прииска, и чукчи часто наезжали в посёлок целым кагалом, вместе с детьми, упряжек по пять-шесть. Виталий искал последние, завершающие кадры. Он уже вообразил себе этот кадр – искрящийся на солнце снег и смеющееся лицо молодой чукчанки. Поэтому он ждал каждый их приезд, снимал и снимал. Он истратил уже уйму плёнки. Кадра не было. Спустя пару лет, посмотрев этот фильм, я понял, какой кадр был нужен автору. На протяжении фильма, картины зимней Чукотской природы, картины труда, быта жителей в этих условиях, замораживали зрителя, ввергали его в состояние анабиоза, полного оцепенения. Последними кадрами он хотел отогреть его, вселить в него дух победителя, осилившего эту природу, гордость за себя и сидящих в зале – победителей. Фильм был очень красив, богат авторскими находками.

Как оказалось, Магадан знал Пупышева не только по его прекрасным фильмам. На Снежной долине этот «хромой» нередко просил лыжню у заядлых лыжников, а посетители катка удивлялись его виртуозному катанию. Этого человека язык не поднимался назвать калекой, а сам он выключил себя из этого списка один раз и навсегда. И всё получалось у него с удовольствием и как-то радостно. И я нисколько не удивился бы его     кинопанорамам Гималаев с вершины Джомолунгмы. И ещё. Когда он рассказывал о своих приключениях, перебивать его не хотелось. На Сахалине он снимал фильм о жизни нерпичьего стада. По его рассказу, нерпам не понравилось его вмешательство, и у них случилась серьёзная разборка. С юморком Виталий поведал, как эти милые животные рвали в клочья гидрокостюм, не понимая, что Виталию тоже больно, а камера, упавшая на дно, дорогого стоит. Камеру он забрал, когда нерпам надоело её охранять, а на йод пришлось раскошеливаться.

О работе над фильмом, в условиях приисковой гостиницы, мне рассказал, в отсутствие Виталия, насквозь промёрзший его помощник Паша. Пять минут съёмки, проявка, просмотр и – в корзину. И так несколько дней подряд, да по пять-шесть раз на день.

Вернулся Виталий хмурый, явно не довольный. Молча отдал кассету Павлу. Тот занялся проявкой, а Виталий, сняв шубу и сунув кипятильник в кружку, стал сетовать. И Чукчи вот-вот должны откочевать, и солнце в любой момент может закрыться облаками, и вообще нет в жизни счастья. Нос явно не додавал ему позитива. Заварив  в кружке чай, Виталий подошёл к наполовину оттаявшему окну, и молча отогревался, обхватив кружку ладонями.

Происшедшее затем было настолько неожиданным и поспешным, что и описать его должно в том же режиме. Просто, иначе не возможно.

Почти бросив кружку на подоконник, подскочив, словно ужаленный, он нервно бросил Павлу – камеру. В шапке набекрень и шубе нараспашку он своим полуприсядом пронёсся через комнату, и словно растворился. Мы с Павлом в недоумении бросились к окну. Посреди маленькой площади с ледяной горки каталась компания молодых чукчанок. В своих просторных меховых комбинезонах, похожие на коренастеньких генералов в широких галифе до самых подмышек, они катились с горки, свиваясь в кучу малу у подножья. Визг и гортанные крики доносились и сюда.

Расхристанный, с развевающимися полами шубы, на горку чёрным вороном взлетел Виталий. В мгновение ока он вскочил на ноги  сидевшей в самом верху чукчанки, лицом к ней, а спиной вниз по ходу, и кавалькада с визгом ринулась вниз. Камера буквально впилась в лицо чукчанки. Компания набирала ход. Несколько секунд, и Виталия поглотила куча мала. Из клубка он выбрался на четвереньках, укрывая камеру шубой, и, как от погони, рванул в гостиницу.

Влетев в комнату, он весь сиял. Шапка висела где-то на ухе, красные от мороза руки протягивали Павлу камеру. – Прояви. Потом, приняв наркомовские, и откинувшись на спинку кровати, он как- то устало, почти отрешённо пролепетал: «И всё  же я её доста-а-ал».

Всё это я вспомнил, досмотрев картину до конца. « В развилке сухой лиственницы  диск  солнца. Свет его пробивает морозный туман. На заднем плане сквозь туман проявляются очертания скалистого гребня хребта Гыдан, истоков реки Энмынвеем. Кажется, весь мир застыл и вмёрз в этот розовый , пронизывающий туман. Ритм чукотского бубна усиливает ощущение этой зимней стыни. Туман медленно растворяется, искрится на солнце белый снег, а в солнечной короне, во весь экран,  возникает лицо безудержно смеющейся молодой чукчанки. И это не деланный смех. Человек искренне рад этой жизни».

Такая вот случилась встреча. Таким я запомнил Виталия, человека, который очень любил жить.

Путевые указатели

 

По делам мне нужно было смотаться на молодёжный прииск им. 45-летия ВЛКСМ. Зима стояла  многоснежная. Ближняя дорога через перевал была закрыта, и я решил ехать в объезд, по зимнику на Зелёный Мыс. Погода стояла вполне. По зимнику километров, где-то, с полсотни, да от трассы с десяток. К ночи планировал обернуться. Да не получилось, как хотелось. Задуло километров через 20. Где-то за «курским вокзалом» трассу уже прилично переметало, так что старенький газон пробивался только с включенным передком. А сворот на прииск нашёл не сразу. Тут дуло уже по-чёрному, и щётки кряхтели, разгребая снег на лобовом стекле. Чуть в сторону от трассы дорога ещё прослеживалась фрагментами, да с приличными промежутками. Дальше-хуже, в поисках фрагментов газик петлял, как заяц, ныряя и выпрыгивая передком среди занесённой снегом тундры. Фары рисовали дикие голограммы в снежной круговерти, пробивая её метров на 20-30. А дальше темень пустоты.

Трудно сказать, кто из нас больше устал, больше вспотел, я или машина. Эта дикая пляска среди притаившейся под снегом кочки измотала обоих. Я выключил двигатель и погасил фары. Отвалившись на спинку и закрыв глаза, будто провалился в пустоту. Сквозь звенящую тишину не пробивался даже вой лютовавшей пурги. Я растворился в  тишине.

 Сколько времени так прошло, не скажу. Какой-то дикий страх словно подбросил меня. Я открыл глаза. Ужас. Чёрная пустота и полное одиночество. Я забыл, что в полной темноте не бывает  белого цвета. Вой пурги вернул меня  на землю. Словно в руку друга вцепился я в ключ зажигания, и всем нутром своим провопил – заведись.

Машина завелась, и свет фар вернул нам силы и веру. Какая-то интуиция заставила нас держать правее, и мы упорно держали этот курс. А дальше случился большой глюк. В свете фар, будто из под земли, перед нами возникла до боли знакомая фигура. Весело прищурившись, с красным бантом в петлице и в бессменной кепке, подняв руку, нас приветствовал  Ильич. Верной дорогой идёте, товарищи, вроде бы даже с картавинкой, писал он нам крупными буквами.

Спасибо Ильичу. На подъёме я зацепился за дорогу и мёртвой хваткой держал её до самого прииска. А там уже  узнал, что этот огромный плакат был прикуплен в Москве на съезде комсомола директором прииска, бывшим секретарём обкома комсомола Савченко. Богатый дядя тряхнул мошной, а приисковый комсорг корячился с четырёхметровым рулоном в воздушных судах аэрофлота. Хорошо, дал Бог здоровья, при центнере веса полотна, да трёх пересадках. Потом долго искали место. Ни одна стена дома, выходящая на площадь перед конторой, не вмещала полотно, как того хотел директор. Вот и пришлось варить огромную раму, бетонировать опоры и укреплять полотно от стихий. Так Ильич оказался в нужном месте, а для меня, и в нужный час. Этот случай вернул меня в памяти лет на пять  назад.

Зима тогда только вступала в свои права. Нашей партии, как плохому танцору очень не хватило лета. Массу недоделок пришлось доделывать по снегу. Понятно, что результат ковыряния в снегу молотками да промывочными лотками был никакой, козлами же отпущения оказалась вполне сопливая молодёжь, да работяги- великолепная семёрка расконвоированных зэков. В один из дальних углов территории выполнять доделки и были направлены два козла. Володька Лыхварь, молодой спец – выпускник Киевского Универа, выскочивший из вертушки, словно упавший с неба, буквально пару дней назад. Коренастый, небольшого роста крепыш, своим видом и энергией, словно выкатившись к скучковавшемуся коллективу, он скосил его наповал. Закатанные выше локтя рукава бордово красной нейлоновой рубахи, гитара поверх рюкзака за плечами и закатанный  под ковбоя соломенный брыль со шнурком, впечатляли. Вечером все угостились салом.

Вторым был ваш покорный слуга, студент- преддипломник  со статусом и. о. прораба, отходивший почтит полный сезон. Амбициозен, герой по натуре.

Маршрут начали бодренько. Яркое солнышко, похрустывающий под сапогами, припорошенный снежком ягель, полное безветрие – создавали хорошее настроение. Часа через два уже поднимались в горы. На каменистых склонах Вовка посвещал меня в тонкости скалолазания, преподал закон трёх точек. В институте он занимался в секции. Я внимал великодушно. Часам к трём мы закончили роботу и начали спуск. Вечерело. Мы не особо переживали. Главное, до темна выйти на тундру, а там компас хоть до Киева доведёт, тем более, что местность я знал хорошо. Одно настораживало, ветерок погнал поземку, а небо быстро закрывали низкие снеговые тучи.

На тундру мы спустились в полной темноте, а пуржило уже по полной программе. Определились по компасу и марш-марш. Благо, снег лепил в спину, а ветер хорошо подгонял. Ровно через 600 пар шагов «т.е.1км» сверился. Окэй. Всё по плану. И так раз пять. Только какая-то назойливая, ещё не пойманная мыслишка вдруг начала зудеть в мозгу. Стоп. По ходу мы должны были чувствовать уклон влево. Ни я, ни Володя уклона не ощущали. Мы шли по горизонтали. Поняв, что прилично блуданули, я, как старожил,  объявил привал, и открыл компас. Володя прикрыл нас телогрейкой и присветил фонариком. Компас подтверждал направление. Я для удобства передвинул компас правее, глубже под телогрейку обмер.

Стрелка запрыгала в разные стороны, потом замерла, направляя нас резко влево. С минуту мы отупело таращились глаза в глаза. Я судорожно схватился за правый бок. Рука вцепилась в холодный металл рукояти австрийского штык-ножа времен первой мировой. Штык с ножнами – около килограмма металла, зло пошутил над нами, как топор пирата с детьми капитана Гранта. Стыд и позор. Кто, получается, пират? На кого такая проруха?

Успокоившись, укрывшись от снега телогрейками, мы занимались геометрическими расчётами, приняли поправку и двинули. По расчёту нам оставалось километра три-четыре. Пурга разыгралась не на шутку. Не до шуток было и нам. Путь пересекала какая-то широкая ложбина, засыпанная снегом. До долины ручья Проходного, где стояла база, таковой быть не должно. Перебравшись через ложбину по довольно глубокому снегу, сели отдохнуть. Затем решили поискать ориентиры в стороны от маршрута, расходясь поочередно на сто метров, не более – следы  заметало быстро. Вернулся Володя. Пусто. Я двинул вправо. Темень просматривалась метров на20-30. Рельефа я не узнавал. Прошёл метров сотню, нужно было поворачивать. Что дальше? Охватила тревога. До рези в глазах всматриваюсь в темноту. Вдруг, в просвете между снеговыми зарядами замечаю какое-то движение. Загнал патрон в карабин. С минуту вглядываюсь. Продвигаюсь шагов на десять и замираю. Поднявшись над снегом метра на два, переваливаясь из стороны в сторону, на меня двигалось что-то огромное, чёрное. Не помню, кричал ли я, шевелились ли у меня волосы. Я не стрелял, подпускал, а оно всё шло и шло. Сзади я услышал сквозь ветер тихое – щё це? Обеспокоенный моим долгим отсутствием по следу меня догнал Володя. Теперь нас было двое. Плечом к плечу. Сколько длилось  это противостояние, сказать трудно, а оно всё шло и шло враскачку. Мы двинулись тоже. Прошли метров десять. Из снежной круговерти нам приветливо махал открытой настежь дверью родной наш, обшитый рубероидом  туалет.

Когда партия готовилась к выброске, на базу подъехала целая делегация чукчей. В подарок они привезли хорошего олешка. Взамен они просили не рушить наш туалет, он был хорошим ориентиром в бесконечной белой тундре.

Деньги. Тысячи лет, заменив натуральный обмен, они, словно всемогущий монстр, управляют миром, формируя человеческие отношения на всём пути развития нашей цивилизации. Вряд ли знаком был с понятием «эквивалент» наш пращур, выменявший овечью шкуру на кусок бизонядины, чтобы выменять на неё хороший кованый топор. И сколько же времени доходил человек умом свои до основы такого привычного нынче бизнеса, простого и понятного «товар-деньги-товар». И уж как воспрянул он, пощупав потненькой ладошкой прибавочную стоимость, научно узаконенную, экономившим на парикмахерской, дедушкой Карлом.
Деньги. Сколько забот человеческих породили они, сколько мыслей чёрных и белых завладели его умом, терзая душу его и днём и в снах его грешных. Поэты, великие писатели и композиторы громоздили их на пьедесталы своих муз, запуская в душу человека червя зависти, эгоизма и жестокости. И поёт хор человеческий под бодренькие аккорды – всюду деньги, деньги, деньги, без которых жизнь человеческая никуда не годится. А являясь негодной, и не нужна никому, так – пустое место. Страшноватенькая, прямо скажем, истина нашего нынешнего рыночного мира, формирующего нашу коммерческую мораль.
И уже наша мораль, славя этого монстра, одевает его в ангельские одежды – деньги не пахнут. Врёт человек и упивается ложью своей. Во все времена деньги пахли человеческим потом, человеческой кровью и могильным тленом. А лукавый человек, засовывая дрожащими ручонками в потайной сейфик отмытй кистень, ПМ с глушителем, дутую платёжку или счёт в популярных овшорах, отстёгивает копеечку бабушке на паперти, батюшке на церковь или благотворительному фонду на корысть страждущим. Удобная вещь – индульгенция, и волки сыты, и ангельский костюмчик хорошо сидит.
Деньги не пахнут, деньги счёт любят, копейка рубль бережёт, как пришли – так и ушли, не имей сто рублей…, четвертак, стольник, кусок, лимон, бабки, бабло, капуста, зелень, деревянные, еврики, кредит, банк, общак, пахан, смотрящий, депутат, олигарх, хозяин Черкизовского рынка – всё о них, любимых, о деньгах, то бишь.
О человеке можно судить по отношению его к деньгам. Отторговала бабушка на базарочке, сидит в тенёчке на лавочке и складывает аккуратненько рублик к рублику. Удачно побазровала. Морковка, петрушка, огурчики свежие, картошечка молодая – всё хорошо пошло. Раскладывает на кучки «роденовскими» своими руками. Это – внучке на гостинчик, это – деду на табачок, никак без соски своей. Довольна собой, радуется. А заводской мужик идёт домой задумчивый с получки. За квартиру расплатиться, сыну костюм к школе, да на жизнь до аванса хватит. Ну а с колёсами на передок для копейки можно и подождать. До зимы ещё потерпит.
Другой в кабаке с друганами отметил удачную сделку. Навар приличный, а лохов чего жалеть. Лох – он для того и лох. Сегодня он король. Сунул официантке в передник стольник – дядя не жмот, у него много есть. Подумай, человек, кто из них ближе душе твоей, и сам решай – кто ты есть. А я – о весёлом.
Самолёт набрал высоту, погасло табло. Санёк отстегнул привязной ремень и облегчённо вздохнул. Далеко внизу уплывал назад камчатский берег , отодвигая в пространстве и времени конуса вулканов, хвойный дух тайги и зарослей кедровника, дурман богульника и весёлое журчание прозрачных горных ручьёв. Теперь только выгоревшая на солнце энцифалитка, пропахшая дымом таёжных костров, да обросшие за лето физиономии спутников с фотографий будут напоминать ему, киевлянину, прекрасные дни практики на самом краю Евразии. Сухомятка и отсутствие недостатка пива в ожидании рейса в Петропавловске начали проявляться и требовали решения проблемы. Справа от Саньки, удобно умостившись в кресле, готовилось отдаться неге чудное создание, ужасно уставшее и от сутолоки аэропорта и, вообще, от обязанностей донора для этой своры камчатского гнуса. Назовём её Настей. Она была Санькиной сокурсницей и рванула с ним на край света за туманом и за запахом тайги. Она получила всё. Лицо, нежная девичья шея, руки зудели до сих пор, напоминая о чрезмерном внимании разбойной комариной братии. Нос неприлично облупился и руки требовали ухода. Стройная, высокая, она знала себе цену, она требовала Санькиного внимания, а он дозревал, не скрывая серьёзных намерений. Мерный гул, словно бесконечная колыбельная, сделал своё дело – Настя спала. Осторожно, чтоб не разбудить её, Санёк поднялся и направился в хвост самолёта. Санузел был свободен, что оказалось весьма к стати. Здоровый молодой организм сработал безукоризненно. Осталось нажать педаль смыва. Какое-то девятое чувство, а может природный инстинкт, заставили Саньку убедиться в содеянном. Немного помолчим, готовя себя к неожиданности.
Изумлённому Санькиному взору открылась неописуемой красоты картина. Нежная цветовая гамма, в стиле Вангога, обоих Рерихов и Рокуэлла Кента вместе взятых, покрывала поверхность унитаза, скрывая природный цвет фарфора. Санькиным глазам стало тесно в собственных орбитах. Его лицо, вероятно, можно представить себе, лишь вспомнив племенные африканские маски. Волосы, устремившись вверх, угрожали оставить Саньку без скальпа, а крик ужаса застрял в горле.
Унитаз был выстелен деньгами. С некоторых из купюр укоризненно глядел из овала Владимир Ильич. Оцепеневшему Саньке почему-то вспомнилось пророческое громогласное требование поэта – уберите Ленина с денег. А в дверь уже настойчиво стучали. Догадка ударила в Саньку молнией. Унитаз был выстелен их с Настей заработком за весь полевой сезон, небрежно и безответственно засунутым им в задний карман джинсов. Силы небесные отвели ногу его от педали смыва, лишив доверчивое человечество очередной манны небесной. А в дверь стучали всё настойчивее. Слегка трясущимися руками, пришедший в себя Санёк, запихивал слегка подмокшие дензнаки под энцифалитку. Затем со злорадной ухмылкой он вогнал в пол педаль и откинул защелку двери. Санька был хорошо воспитан. Изобразив смущение и неловкость, он принёс извинение раздраженной очереди, а выйдя в салон молча ржал, прокручивая ситуацию, о которой очередь и догадаться не могла. Ну а я поведал вам эту историю под ба-а-а-альшим секретом.  

Довольно часто случается так, что мы совершаем действа, порой настолько веселые и понятные, что как бы и не требуют предварительной подготовки или анализа их последствий. А последствия не всегда предсказуемы, как оказывается.

А дело было первого мая. День тёплый, солнечный, и настроение праздничное. Отгремела медь оркестров, отдемонстрировавшие колонны свернули лозунги и транспаранты, доставляя их вместе с ликами общеизвестных членов и кандидатов в члены к местам постоянного их хранения. Кучкуясь в компании, население устремилось на природу, будто ошалев от столь долгожданного на Чукотке весеннего тепла. Громко радуясь, обвешенная рюкзаками, котелками и малолетними детьми, в окружении визжащих от радости бытия собак, группами и группками толпа двинулась по облюбованным маршрутам.

Как-то так получилось, что наша компания оказала сугубо мужской. Получилось даже так, что к нам пристал временно одинокий отец-колясочник, жена которого оказалась в отпуску. А праздник, по этому поводу, никто не отменял. И всё бы ничего, только маршрут был выбран заранее, и лежал он на один из островов нашей речки Кэпэрвеем. Коляска с маленьким Сашкой спокойно преодолела водную преграду и пикник начался.

Прекрасная погода, веселое журчание прозрачной талой воды, аромат шашлыков, гомон и песни со всех сторон – праздник по тем временам всенародный, т. с. по желанию. Ну а если учесть, что болгарский коньячок «Слнъчев Бряг», в те далёкие от кризиса  времена, был доступен для рядового северянина, к вечеру, по программе «Вашему столу от нашего стола», произошло полное смешение групп и компаний. И вот уже  несколько хоров слились в единую мощную песню, слова и мотив которых прослеживались с трудом и фрагментарно. Часам этак к десяти хор мало помалу стих. Покинули остров люди постарше, детные семи – укладывать нагулявшихся отпрысков. Осталась молодежь, мужички-холостячки и отец-колясочник с крепко уснувшим Сашкой. Сидели вокруг костерка, беседовали, закусывали, потихоньку допивали и допевали недопетое. Когда решили возвращаться, солнышко уже поднималось, так и не успев зайти. В мае на Чукотке ночи, считай, и нет вовсе, а к трём часам уже и припекает. Переправлялись уже с проблемой. Водичка в реке поднялась, так что коляску с Сашкой несли в руках, да и в сапоги слегка нахлебали. Какая беда? Для молодых-то да горячих? Пустяк.

А дальше пошло весёлое  продолжение. Дело в том, что на берегу валялась кем-то брошенная, или забытая, сваренная из дюймовой трубы лестница. А среди нас оказался хозяйственный парень, для друзей - Чук Володя. Со словами « в хозяйстве пригодится» вскинул он лесенку на крутое плечо, и компания двинулась в посёлок. Пока дошли, утро вконец освежило головы, а расставаться не хотелось, души требовали продолжить общение. А посёлок крепко спал. Геологи жили несколько обособленно в рубленых из бруса двухэтажных домах. Окна были закрыты от солнца плотными шторами. Было очень тихо.

Гонца для дружеского общения послать было просто некуда. Посоветовались, додумались, этакие простаки – «свои не откажут». Ну и разбрелись, т.с. за подаянием. Собрались – пусто, поделились обидами. Кое-кого и по адресу отправили. Вот тут на беду и вспомнили про Чука с лестницей. Приставили к окну второго этажа, и самый отважный вежливо постучал. Минуту-другую спустя штора приоткрылась и на одном уровне с Витиным, так звали парня, за стеклом появилось заспанное лицо нашей геологини. Не вполне врубившись со сна,  она понятным языком жестов вежливо отказала Вите в его вежливой просьбе. Отчаянных больше не оказалось, и компания распалась окончательно.

А день спустя, уже на роботе, к Вите пришел муж той геологини, и потребовал возмещения за моральный ущерб. Сучилось же вот что.

Вскочив с постели на деликатный, но настойчивый стук в окно, и, вернувшись через пару минуту, Ирина, так звали нашу героиню, сообщила мужу о Витиной просьбе. Саша, муж Иры, притормозив спросонья, этак соболезнующе, уведомил жену об их проживании на втором этаже. А дальше произошло то, что Саша определил, как моральный ущерб.

Словно пружиной Ирину бросило к окну. Отбросив штору, она, будто оцепенев, молча, долго стояла у окна. Затем, словно чумовая, стала трясти почти заснувшего Александра.

- Я что, по-твоему, идиотка? У меня что,

похмельные глюки? Он стоял прямо напротив меня и спрашивал, выпить, алкаш. Вот так.

Она изобразила гуся, согнутой кистью руки.

- А когда я ему отказала, он ещё извинялся, разводил руками.

Саша и сам не имел вариантов, думай, что хочешь. Ирина так разошлась, валерьянкой  отпаивал до утра. Утром пошёл мусор выносить, глядь, а у стены соседнего дома лестница валяется. Видать Чуку таскать надоело. Пришел Саша домой, рассказал Ирине об увиденном.

- Ёкарный бабзай, говорит. Лучше б не рассказывал

- Все вокруг придурки, а я получился самый-самый из них.

- Так, говорит, мужики, и до дурдома рукой подать.

Ущерб, конечно, возместили. Цветами, шампанским, коробкой  конфет, прямо на дому у Ирины с Сашей. Больше всех хохотала Ирина. Убеждала Витю, мол, по-честному – выпить не было. Она, вообще-то добрая, и отходчивая. А виноватым во всём единогласно признали Чука, который шибко хозяйственный.

 

Если тебе не удалось побывать в низовьях Колымы, считай тебе очень не повезло в этой жизни. Увиденное один раз не забывается никогда.

Изрядно попетляв на просторах приморской тундры, приняв справа крупные притоки, Омолон и два Анюя, Колыма мощным потоком как бы вырывается на финишную прямую, устремившись к конечной  цели своего многотрудного пути – Восточно-Сибирскому морю.

Ниже посёлка Черский главное русло до самого устья сопровождают несколько довольно глубоких проток, способных приютить на зимний отстой суда, не успевшие уйти в свои западные порты из-за раннего конца навигации. Вмёрзшие в лёд на основном русле, они были бы раздавлены льдами во время весеннего вскрытия реки. А ледоход в низовьях Колымы – дело серьезное. Кто не спрятался, как говорится, я не виноват.

Вскрывается Колыма, как правило, ночью в конце апреля – начале мая. Дело понятное. Талые воды подпирают с верховий рек, набирая силу к концу уже тёплых, а порой и жарких дней. И вот ночью, обычно часа в три-четыре, раздаётся страшный грохот, в сравнении с которым пушечные залпы – тихий шелест. Это вскрывается Колыма.   Попробуй представить эту картину. Мужики выскакивают из домов, матери успокаивают плачущих спросонья, перепуганных грохотом  детей, в хлевах и  дворах ревёт взбудораженный скот, и всё это тонет в диком лае собак, столь многочисленных во всех северных посёлках. Полный содом, конец света.

В трёх километрах от Черского, ниже по течению, на широкой сухой надпойменной террасе разместился посёлок Зеленый Мыс.  В начале шестидесятых он являлся перевалочным пунктом  огромного потока грузов, идущих на западную Чукотку Северным Морским Путём.  Здесь размещались склады стройматериалов, продуктовые склады, хранилища нефтепродуктов и крупная автобаза, которая и обеспечивала доставку этой уймы грузов горнякам, оленеводам, геологам в посёлки, разбросанные на огромной территории, так называемой Восточной Тундры. Здесь же размещался и конный двор Анюйской геологоразведочной экспедиции. Если учесть, что всю эту огромную территории в те времена обслуживал один единственный вертолёт Ми-4, да две-три милые сердцу и незабвенные Аннушки, понятное дело – основным транспортом на полевых работах у геологов были лошади.

Так вот. На конном дворе размещалось несколько конюшен. Зимой в них держали лошадей т.с. для собственных нужд, а табун в 70 лошадей гулял на другом берегу Колымы, как бы на подножном корму. Весной их пригоняли на Зеленый Мыс, а дальше самолётами доставляли к местам полевых работ. В эти дни здесь царили суета и возбуждение. Каюры – так называли конюхов, или лошажьих погонщиков, обихаживали и приучали к себе своих 5-7 лошадей, готовя их к перелёту, который лошади переносили чаще в полушоковом состоянии. Днем уже прилично пригревало солнышко, появились первые проталины, а главное – прилетели пуночки, эти надёжные и постоянные вестники заполярной весны. Их - эти белые пушистые создания, чирикающие по-воробьиному, так и называют полярными воробьями. И держатся они, как  воробьи, всегда большими стаями.

В тот весенний солнечный день всё было по-обычному. На штабеле прогретых солнышком досок мирно беседовали подлеченные с утра тройным одеколончиком каюры. Хрумкали овсом, прикрыв глаза от наслаждения и неги умиротворённые лохматыё и дикие колымские одры, а звуковым оформлением этого благостного покоя был радостный щебет огромной стаи пуночек, прокорм которым здесь был обеспечен.

Казалось, ничто не способно было разрушить эту идиллию, как вдруг……

Прямо в центр этого белого, радостно щебечущего и живо шевелящегося ковра, как гром среди ясного дня, как граната, падает что-то чёрное и не понятное. Шум м.б. тысячи крылышек, как на форсаже, создаёт эффект короткого взрыва. С удивлением взирают на упавшее с небес диво разомлевшие каюры. Лошади, тревожно всхрапнув и вскинув головы, нервно засучили конечностями.

Ударившееся о землю нечто, стряхнув с себя облако чёрной не-то сажи, не-то пыли, осевшей на искрящемся белом снегу в виде тёмного обрамления, предстало изумленным зрителям самым что ни на есть обычным воробьём.

Отряхнувшись, он как-то бочком – этаким кандибобером,  переместился вперед и назад, затем вправо и влево, как бы оценивая ситуацию, давая всем видом своим понять, кто здесь хозяин.

ивому обсуждению случившегося чуда положил конец местный конюх.

- Наш это бичара, наш. Видать из Архангельска или Мурмана в том годе с навигацией пришел, а назад уж льды-то и не пустили. Судов вон сколько в Филипповой протоке зазимовало. На борту-то как перекантоваться? Зима. Вот и списался на берег до навигации. Да и с прокормом возле коней оно надёжней. Около трубы где-то в конюшне и прописался, а в стужу-то и в трубе, когда припечет. Бывалоча растапливаю, а он из трубы голос подаёт, мол всё путём, кочегарь дед. Не дурак, видать, парень. Хитров-а-а-н. Флотские, они нигде не пропадут.

Как, с каким караваном ушел домой наш герой, можно только додумывать. Только все мы тогда, улыбаясь, желали этому полярному бродяге долгой чистой воды и семь футов под килем. А спустя много лет я улыбаюсь, вспоминая эту забавную историю.

 

Великий Киплинг поручил воспитание Маугли волчьей стае, и мы знаем результаты этого попечительства. Шарль же Перо, посреди просвещённой и благопристойной Европы отдал на растерзание волчьему отродью бедную пенсионерку- бабушку Красной Шапочки. Добрый Александр Сергеевич восславил многолетнюю дружбу Серого Волка и Царевны, а Васнецов увековечил в красках добрые отношения первого с Иваном-царевичем. Разноречивые, я бы сказал, взгляды на проблему взаимоотношений. Особенно, если приплести сюда ещё и трагедию трёх братьев- поросёнков. Философия семейных отношений среди людей, детально, со знанием дела проанализированы Фридрихом Энгельсом, благодаря многовековым пластам человеческих знаний и опыта относительно этой ячейки человеческого общества. Другое дело – мир братьев наших младших. Опыт огромен и закреплён законом природы в форме потомственных инстинктов. Только формулирует его человек – брат старший, накапливая познания и соотнося их в границах собственной философии – человеческой. Разделяя рефлексы, академик Павлов был, вероятно, далёк от философии. Что уж говорить о нас, простых наблюдателях, для которых чужая душа, хоть и человеческая, - потёмки. Познать философию отношений в волчьей стае, в волчьей семье, можно только став в ней своим. Этого достиг он, Фарли Моуэт, символ мужества и настойчивости. А я могу лишь добавить пару штрихов из личных наблюдений. Может быть тебе, читатель, это будет интересно. Не может природа без продолжения рода. Трактор ровно гудел, прокладывая первопуток после приличного снегопада. Мишка был доволен – дровец теперь хватит на долго. Есть и сухостой, и сырая листвянка – мужики будут довольны. Бежал уже часа три. Дверь не открыть – позёмка враз пробирает до костей. А стойки-то у саней слабоваты, не рассыпать бы дровишки, собирать в одиночку – дело хлопотное. Мишка открыл дверцу и, став на порожек, оглянулся на сани. Оглянулся, и обомлел от удивления. За санями, метрах, эдак в десяти, строго по протоптанной колее трусила цепочка волков. Один, два, три …… Семь штук насчитал Михаил. Возглавлял компанию крупный волк, и бежал он сосредоточенно, не обратив никакого внимания на появление Мишки. А замыкал цепочку небольшой волчок, скорее похожий на собаку. Мишке стало как-то не по себе. Заскочив в кабину и захлопнув нервно дверцу, Мишка врубил петуха. Трактор резво побежал, залепетав траками, а Мишку напрягала единственная мысль – чего им от него надо. Через пару-тройку километров он выглянул опять. Обстановка не изменилась. Волки не отставали. У Мишки сдали нервы. Он остановил трактор и взобрался на крышу кабины. Волки спокойно уселись на тракторной колее и никак не реагировали на Мишкин крик и стук ключом по кабине. Двинулись дальше, а спустя ещё пару часов волки исчезли, будто и не было их. Приехав на базу, тракторист рассказал о столь неприятной встрече, и об эпизоде на время забыли. Потом стаю из семи волков не раз встречали в тундре на разном расстоянии от объектов работ, довольно шумных, благодаря взрывам и работающей технике. Волки вели себя спокойно, ни разу не доставив людям неприятности. Понятно, что они были хозяевами этой территории. Здесь кочевала в тундре крупная оленеводческая бригада, встречались небольшие стада сокжоев-диких оленей, нередко встречались лоси. Так что с пропитанием у нашей стаи, так мы стали её называть, особых проблем не было. Иногда они появлялись совсем близко, вызывая панику у поселковых собак, которыми не брезговали. Автору этих строк довелось пережить такое посещение. Ночью, добираясь на зааварившуюся буровую вездеходом, мне, по неосторожности, едва удалось избежать неприятного контакта с одним из этих крепких ребят. Дело в том, что у нас пропал очень ценный пёс нашего охотника, Ламут. Крупная лайка с серым окрасом вполне сошла бы за волка, если бы не хвост кольцом. Пропал он с месяц назад. Хозяин считал, что заела его мошка. Гнус в то лето действительно лютовал. Люди не узнавали друг друга, настолько менялись от укусов лица. Муж, к примеру, не узнал вышедшую из самолёта жену-геофизика, отправленную в больницу с высокой температурой, чем до слёз огорчил её. Несчастные собаки, у которых от набившейся мошки шевелилась шерсть, забивались в заросли стланника, а люди измазывались реппелентами, которые, смешиваясь с потом (а жара в то лето переваливала за 30), разъедали кожу. Страхи божьи, хошь верь – хошь не верь. Так вот. В свете вездеходных фар посреди дороги стоял наш Ламут. Мы резко затормозили, я соскочил на землю и кинулся к псу, зовя его – Ламут, Ламут. Я уже протянул руку погладить его, как с вездехода грохнул выстрел. Пёс одним махом прыгнул в сторону и растворился в темноте. Вездеходчик, не выбирая выражений охарактеризовал и меня, и моё поведение. Мельтеша перед фарами, весь радостный от встречи, я не разглядел того, что видел с крыла вездехода он. Перво-наперво, хвост, запущенный под брюхо, второе – далеко не дружеский оскал, убедили его шумнуть из ракетницы. Тем более, что я не реагировал на его крики, наверное, просто не слыша их из-за шума мотора. Я был благодарен ему, осталось чем поковырять в носу. А бригадир оленеводов рассказал мне крайне интересную историю. Исчезла у него помощница-оленегонка. Обученная собака – большая помощь в работе оленевода. Она кучкует стадо, не допускает, так называемых, отколов. Особенно важно это в ночное время. Ну и, конечно, всегда предупредит о волчьей опасности. Очень жалел он о потере, греша на волков-любителей собачатинки. И, как оказалось, не зря грешил. Однажды, его словно выдернул из яранги до боли знакомый и не забытый собачий лай. На пригорке, метрах в ста, сидела его собака, и явно, вызывала его. Немного поодаль, за ней, шеренгой, хорошо очерченной на небесном фоне, сидело шесть крупных волков. Первым желанием хозяина – было вернуться за карабином. Радостное повизгивание собаки остановило его, а она рванулась к нему, нервно поскуливая. Но на полпути резко остановилась и оглянулась назад. Мрачная волчья команда не пошевелилась. А она, поджав хвост, резко развернувшись, виновато потрусила в свою, теперь, стаю. Незадолго до того тундровая почта донесла до бригадира весть о том, что не так далеко пастухи нашли дохлую матёрую волчицу, очевидно, раненную с воздуха. Стая осталась без волчицы-матери. Каким образом, по какой договорённости её заменила крупная лайка-друг человека, его помощник и защитник, знает только мать-природа, позаботившаяся о продлении волчьего рода. Зимой я узнал, что в верховьях Анадыря стрелки из районного центра, с вертолёта, уничтожили крупную волчью стаю. Я пришёл глянуть на них. На бетонном полу склада в ряд были выложены шесть крупных волков. Чуть в сторонке лежала крупная сибирская лайка. Каким образом она попала под пулю стрелков с волчьей стаей, стрелкам было удивительно. Я рассказывать не стал, не хотелось. Мне их было искренне жаль. О волке-друге. Интересно наблюдать работу оленеводов в тундре. Особенно, когда идет подсчёт поголовья. Определить размер маточного стада, количество молодняка, забойное поголовье – очень напряженный и кропотливый труд. Несведущему человеку не дано понять эту мельтешню на ровной поверхности широкой речной долины. Крики пастухов, бесконечное движение двух-трёх тысяч оленей напоминает не посвящённому какое-то хаотическое, броуновское движение. Стоянку геологи обосновали на высокой террасе, с которой хорошо просматривалась широкая речная долина. Километрах в пяти выше по течению оленеводы разбили свой лагерь. Здесь же, в долине паслось большое, тысячи в три голов, оленье стадо. Накормив геологов и проводив в маршруты, повар отправился посмотреть стадо поближе. Пройдя несколько километров, он остановился как раз над стадом, метрах в трёхста выше по склону. Такую картину он наблюдал впервые. Внизу, что-то выкрикивая, пастухи ловко орудовали чаатами, так у них называют арканы, плетёные из сыромятины. Стадо постоянно было в движении, а пастухи разделяли его на части по одним им понятным признакам. Сюда доносился сухой треск, характерный аккомпанемент быстрого движения плотно сбитого оленьего стада, звук ударов сотен оленьих рогов. Иван, так звали повара, подстелив куртку, поудобнее устроился, разморённый ласковым летним солнцем. Покуривая, он с удовольствием следил за действом внизу. Прошло много ль, мало времени, как Иван ощутил какое-то непонятное волнение, какую-то внутреннюю тревогу. Он оглянулся по сторонам – никого. А тревога не проходила. Ещё посидел. Интерес к происходящему внизу как-то пропал, он явно нервничал. Иван оглянулся назад и …. обомлел. Среди редких кустов стланника, словно маскируясь, расположились волки. Страх будто сковал его, пригнул и приковал к земле. Он оглянулся ещё раз. Волки были большие, с десяток, как показалось ему. Пересчитывать он не стал, не до того было. До волков было шагов двадцать-тридцать. Одни сидели, другие лежали под сенью кустов, не проявляя признаков агрессии. Иван стал медленно подниматься, готовясь к ретираде. При себе у него не было даже ножа. Я не предлагаю тебе, читатель, ощутить себя на его месте. По его кошмарным воспоминаниям, голову мотали шевелящиеся кудри, а спину топтали стада огромных мурашек. Волки повернули головы в сторону вставшего Ивана, не изменив поз и не проявив никаких намерений. Потом отвернулись, будто его и не было вовсе, и всё внимание обратили опять на стадо. Иван же короткими перебежками рванул к стоянке, радуясь своему чудесному избавлению. На следующий день, угощая геологов чаем, оленный бригадир улыбался, слушая рассказ о приключении Ивана. Потом он поведал историю удивительную и поучительную одновременно. Природа определила пути сезонных миграций оленьих стад, а оленеводы лишь организовали эти передвижения, познав их необходимость, накопив опыт поколений, с целью умножения поголовья оленей. Летовку, летний сезон, оленьи стада проводят в прибрежной тундре, на побережье Ледовитого океана. Здесь, постоянные ветры, при довольно высокой летней температуре ( до 30 и более градусов), спасают оленей от гнуса и главной напасти – овода. Здесь обильны ягельные пастбища, олени довольно быстро нагуливают вес, а голая тундра удобна для наблюдения и охраны стада, предупреждения отколов – это большие группы оленей, которые уходят из стада за самцами-вожаками. Здесь же, в тундре производится профилактика от болезней оленей, опрыскивание реппелентами от гнуса и овода. Т.е. летовка – это и напряжённый труд оленевода. С первыми холодами начинается перегон стад к югу, в зону лесотундры и в тайгу, подальше от лютых пург и мощного снежного наста – причины зимней бескормицы. И так из года в год на протяжении столетий. Маршруты же перегонов, особенно регулярность и порядок их смены, потомственный оленевод знает без карты. Он никогда не погонит стадо одним склоном долины два раза подряд, зная, что ягель – основной корм оленя, восстанавливается только через 15 лет. Волки же – тема особая. За чаем же бригадир огорошил геологов следующим образом. Оказалось, что напугавших Ивана волков, бригада давно называет своими. Путешествуя со стадом в течение нескольких лет, эта стая надёжно защищает и организует стадо. С её появлением прекратились нападения волков на стадо. Своя стая всегда на страже, и готова к защите своего стада. Оголодавший медведь, вероятно подранок, был с треском выдворен из стада волками и еле унёс ноги. Не стало отколов – себе дороже. Даже собаки стали спокойнее относиться к волкам – свои же. Хотя до откровенной дружбы дело не доходило. За стадом всегда остаются больные олени – волчья, т.с., зарплата. Если же таковые какое-то время не появлялись, заботливые оленеводы оставляли им презент в виде старого быка-оленя. Возьмите собакам пару больных олешек, предложил бригадир. Завтра, мол, будет поздно. А назавтра стадо откочевало, оставив в тундре штук пять больных оленей. За ночь они исчезли, будто и не было их. Исчезли, словно тени, и волки, получив от человека плату за верность. Местные гринго. Фарли Моуэт поведал нам, как десяток подонков, в целях наживы американских компаний, в течение нескольких суток уничтожили оленей карибу, лишив пропитания северо-американских эскимосов. Там всё ясно. Беду принёс самый жестокий шакал-человек. А я – про волков, поведением которых руководит инстинкт, т.е. сама природа. Уже осень была в разгаре. Буйствовала в тайге природа, не заботясь о гармонии цветов, перемешивая их на своей осенней палитре. Ночные заморозки отзывались лёгким хрустом жухлой листвы под сапогами. А холодные реки несли отслуживший своё опавший жёлтый лист. И значит, начал спускаться хариуз. Мы возвращались на базу на закате дня. Чубов вёл вертолёт на пределе высоты, как говорится, стриг верхушки деревьев. Он, классный пилот, любил так летать, ощущая скорость движения каждой клеточкой. Мелькание деревьев в блистере утомляло и я о чём-то громко разговаривал с механиком. Неожиданно вертолёт подпрыгнул, словно налетел на кочку, и взревев стал набирать высоту с левым разворотом, под довольно крутым углом. Прильнув к блистерам, мы наблюдали неожиданную картину. По песчаному острову, разделявшему реку Большой Анюй на два рукава, поросшему тальником, как затравленные тараканы метались волки. Их было около сотни, а может и больше. Волки, не ожидали угрозы, свалившейся им на голову прямо с неба. Паника была неописуемая. Часть волков металась в кустах тальника, часть бросилась в воду, и быстрое течение уносило их от острова. Я слышал о таких волчьих сходняках. Несколько волчьих стай собиралось на маршруте осеннего перегона в ожидании большой охоты. Правильнее сказать – большой резни. Они прекрасно знали броды и мелководья, используемые оленеводами для перегона оленей на левый берег реки, к местам зимовки и забоя. Сюда собирались оленьи стада, здесь ожидали своей очереди на переправу. Здесь их и ждала большая беда, если не предпринимались контрмеры. Такой контрмерой оказался наш прилёт. Чубов залетал и залетал над островом, чуть ли не сшибая волков колёсами, то зависал, буквально разбрасывая их потоком воздуха с песком и мелкой галькой. Наконец он развернул машину над опустевшим островом и повернул к дому. Он сделал своё дело. Резни не будет. Одиночка. Попутно, мы завезли почту на факторию, что приютилась на самом берегу океана, и торопились домой – световой день был на исходе. Взлетели по- вертолётному, круто опустив нос, ловя винтом набегающий поток. Вертолёт уже набирал высоту, когда я увидел волка, уходящего по пологому склону огромными прыжками. Показал командиру. Тот круто развернул машину в сторону волка и стал зависать над ним, держа его по левому борту и готовя меня к стрельбе через дверь. Волчина был хорош. Тёмно-серый на белом снегу, в вечерних сумерках, размером он был с молодого оленя. Волк уходил от вертолёта зигзагами, и словно стелился по снежному насту своими размашистыми прыжками. Командир заложил уже два круга, а волк так и не лёг на мушку. Дав по ларингофону отбой, он взял курс на базу. Время поджимало. Бортмеханик поднялся к пилотам, а я отдался мыслям. Мне почему-то стало хорошо оттого, что прицел так и не смог поймать волка. Может я сам не хотел? – зудела где-то трусливая мыслишка, стрелял ведь неплохо. И я представил себе, как волк, уйдя от погони, торжествовал победу. Одинокий бродяга, сильный и красивый, это был волк Джека Лондона, один из его героев, с которыми связал свою жизнь и Фарли Моуэт. Прочти его книги. Уверен – не пожалеешь.

Зима в том далёком 62-м напомнила о себе  резко, без намёков. Двадцать шестого августа запуржило во второй половине дня. А с утра еще ласкало теплом солнышко, и геологи разбрелись по маршрутам одевшись соответственно, без уважения к особенностям Чукотки. Молодые, горячие. Да начальник – здоровый, крепкий мужик, только-только сменивший узбекские персики на чукотскую шикшу. Самоуверенный, косивший под героя Джека Лондона, он называл молодых геологов «чечако», требуя от них мужества и героизма. А влетела партия, при всеобщем мужестве, но без царя в голове, прилично. Чукотка не прощает тупого самодовольного мужества.

Шлиховое опробование заканчивали по морозу, да по снегу. Это в голой тундре, где хилые кустики вдоль ручья с трудом обеспечат котелок чая.

Студенту-практиканту Лёньке оставалось домыть пару ручьёв, один из них назывался Сказка. Промывала, Коля Сергеев, в гробу бы видел это мужество, но ему нужна была характеристика, причем положительная. Он был бесконвойный, после зоны. Зарабатывал вольную. Такой получился расклад. А Сказку эту им обоим забыть не получается. Спустя лет этак пяток, оказавшись на одном подоконнике в якутском аэропорту, в ожидании рейса, они, приняв слегка на грудь, обнявшись, смеялись, вспоминая ту, свою, Сказку.

Палатку завалило снегом. Ранним утром снаружи услышали звяканье – две толстые евражки сожрали кастрюлю каши. А с продуктами была напряжёнка. На работу пошли злые.

До верховьев оставалось проб сорок. Золотишко шло слабенькое, но устойчиво. Пробы давались тяжело. Лёд пробить, место выбрать, чтоб не промытый песочек, а с илом. Золото, оно грязь любит. Это к сведению милых дам-с, любительниц т.с. навздевать, чуть ли не в ноздрю. Так что на пару дней роботы обеспечено. Главное, получалось найти пробу. Скачут по обледенелым валунам, долбят лёд, лотки под тилочками прячу – обмерзают сразу. Пока Лёнька пробу ищет, да буторит, Коля доводит. Слил, лоток под тилочку, и бегом к Лёньке. Так проба за пробой. Цирк, не робота. А не ковыряйте себе пальцем нос, господа начальнички, в тёплые летние денёчки. Короткое оно, Чукотское лето. Летом, конечно, гнус да овод тоже не подарки. Физию нацелуют, плохо себя в зеркале узнаёшь. Но не мороз же. Кряхтят мужики – роботают, конец предвкушают.

К верховьям ручья долина сужается, крутые скальные склоны упираются в небо отдельными острыми пиками. Рерих, и только.

Лёнька задрав голову цепенел от восторга, как вдруг его внимание привлекло какое-то движение. По крутому склону вверх быстро поднималось стадо коз. На один из острых пиков будто взлетел и застыл изваянием круторогий красавец-козёл. Красотища. Вот тут и попутал Лёньку бес.

Оставив рюкзак и лоток, загнав патрон в патронник, он короткими перебежками стал скрадывать козла. Рывок, ещё рывок. Козла скрывает облако тумана. Лёнька стрелой пролетает метров двадцать и принимает упор стоя. Медленно, словно растворяясь, сходит туман, вершина пуста. А через несколько минут, метров за сто, выше по течению, на острой вершине вновь возникает козлиное изваяние. Козёл словно дразнил Лёньку, давай мол, возьми меня. Подошёл отставший Николай. Мяса хотелось. Дело было за малым.

Вот тут-то и вспомнил Лёнька недавний приезд к ним на базу бригадира оленеводов Ли-ли. Привёз он тогда в подарок баранью тушу, и рассказал, как чукчи охотятся на баранов, якобы.- Чтоб баран не пугался и не убегал, говорил Ли-ли, нужно его сильно удивить. Для этого чукча раздевается догола и исполняет у барана на виду какой-нибудь танец. Так в танце он приближается на выстрел и убивает барана. Вот такую лапшу повесил на уши доверчивым «чечако» лукавый Ли-ли.

Военный совет был короток. Раздеваться не стали, дескать удивим козла и так. Стали удивлять. Почему не свалился со скалы удивлённый козёл, трудно сказать. Козлу и всей его компании было подано попурри из всех танцев планеты. Отдыхал Махмуд Эсамбаев вместе с ансамблем Моисеева. Не было только брэйка – тогда его еще не плясали. Метров двести вверх по долине, между обледенелыми валунами, подскальзываясь и падая, дуэт вспотевших хищьников  продолжал развлекать стадо травоядных. Вот и расстояние выстрела. Половина ансамбля выкладывалась из последних сил, а Лёнька принял упор стоя. Облако тумана накрыло стадо. Прицел карабина замер на воображаемой  козлиной лопатке, «курок аж палец свёл».

Туман растаял, а вместе с ним и козёл со своим стадом, и надежда на хороший стэйк к ужину. Мрачные, стесняясь смотреть друг на друга, возвращались мужики к рюкзакам и лоткам. Вечерело, примораживало. Полдня было потеряно.

Высохнув, подкрепившись и попив чайку, расползлись они по спальничкам. Вспомнили Ли-ли, обсудили достоинства и недостатки своего концерта, а заодно и преимущества вегетарианства. Такая вот вспомнилась Сказка.

 

встречал коллектив. Перенеся груз, разошлись по палаткам, а каюр Анатолий, закурив на пеньке горестно вздохнул – Э-э-эх, не знаю, кому как, а мне геморрой до конца сезона обеспечен. Он знал, что говорил – энтот, вологодский-то. На базе, как всегда, была кухня-столовая с печкой-полубочкой из под соляры, стол на весь коллектив. Всё привычно, всё по уму. Дрова – вокруг, валежник, сухостой. А уж листвянки вокруг базы – пили знай, не ленись. Другое дело в маршрутах. Работа с лошадьми требовала чёткой организации. Нынешним-то, знакомым с лошадью разве что по картинкам, такую работу и вообще представить трудно. Раненько встать, покормиться плотно, лагерь свернуть. К этому времени каюр уж лошадок собрал, вьючными сёдлами их обиходил. Под его контролем завьючились и разбежались по маршрутам до вечера, т.е. до следующей стоянки. А там тебя встретят и родные палатки и приветливый костерок, и закусанная комарами повариха с уполовником наперевес. И случится это только благодаря труду спарка каюр-повариха. А это нелёгкий труд. 20-30 километров в горно-таёжной местности через густолесье, горельняки, кочкарники вам по пояс, болота, да пару хороших перевалов, со связкой из пяти-семи тяжело гружёных лошадей – работка не для слабонервных. А комар, ребятки, на потную физию, ордами да без перекура на обед. А божьей росы на голову вёдрами, да раза три-четыре за день. Бр-р-р-р. И не блудани, не дай Бог. Нету тогда ни ночлега, ни поварихи с уполовником, а зонтики в спецуре не предусмотрены. Вот тогда уж сливай воду. Пробрало? Это я для завязки. Почувствовать остроту момента. Вечером после ужина обговаривали завтрашний выход в первый заход. Все были готовы, лошади здоровы, проблем вроде не было. Поднялась повариха и потребовала у начальника карту, компас и ружьё. Иначе, дескать, она выходить в тайгу не согласна. Каюр, на ком, кроме лошадей и имущества, лежала ответственность и за сохранность поварихи, громко всхрипнул – Меня через тайгу вести, да от медведей боронить нас с конями-то. Дай её дудоргу, начальник. Коллектив ликовал. А шутник-геолог, спрятав глаза за диоптрами, строго обратился к поварихе: « Миледи, наш заботливый начальник выделил Вам личного оруженосца и телохранителя из рода Романовых. Цените его заботу, а мы спокойны за вашу жизнь и наши назойливые желудки». Каюрил Анатолий Романов, а поварила с тех пор Миледи. Поутру, накормив маршрутчиков, Миледи ушла готовиться к предстоящему променаду. Начальник помогал Романову вьючить не привыкших ещё к сёдлам лошадей, геологи разошлись по маршрутам. Когда всё было готово, лошади увязаны в связку, а Романов забросил на плечо карабин, пред очи их явилась Миледи. Перед ними стояли болотные сапоги, накрытые накомарником с опущенной вуалью, а выглядывающая из-под вуали рука сжимала узелок с какими-то пожитками. Вечером всё было в норме. Романов – каюр от Бога, проверенный таёжник, не промазал со стоянкой. Поужинав, разошлись по палаткам уставшие геологи. Миледи убрала посуду и удалилась. Ей вставать первой, с рассветом. Романов разжёг дымари. Благодарные лошади, погрузив морды в облака дыма, дремали вокруг костра. Попыхивая цигаркой, разомлев у огня изливал начальнику душу каюр из рода Романовых. – Девка-то она, вроде, ничего, окал он по-вологодски, да уж больно настырна. Сапоги, говорю, опусти, под мышками натрёшь. Она мне – не хамите, дядя Толя, не то начальнику пожалуюсь. Лучше компас дайте, а то заблудимся из-за вас. Говорю, ухватись последней кобыле за хвост, вот и не заблудишься, да смотри сапоги казённые не сгуби, вычтут. Или обиделась, или чего? Только, малость погодя, оборачиваюсь – нету. Стою,жду. Нету. Я орать. Тишина. Мать моя – женщина, шандарахнул из карабина. Слышу где-то пищит. Лошадей бросил, нашёл с полкилометра в стороне. Сидит,плачет,ногу до крови стёрла. Пришлось на привьюк кинуть Миледю нашу. Сезон мы отработали нормально, уложились до снега. Так что, когда занепогодило, камералили в палатках, при печках и баньке. Простили начальнику работу без отдыха и перекуров. Сезон – не гармошка. Поднатужились, зато не морозили седалища по осени. Простая философия. А к Миледи мы привыкли. Одно раздражало Романова: «Скажи ты ей, начальник, чтоб не шастала по базе в одних колготках, мужики ж кругом. Срамота». Невдомёк ему было, что у каждой женщины – свой подиум, а уж у Миледи и подавно. Мальвина. На этот сезон работы предстояли тяжёлые. Бурение, горные работы, большой объём опробования. Условия проведения работ, с одной стороны, благоприятствовали – рядом был прииск с развитой инфраструктурой. Упрощалось снабжение продуктами, взрывчаткой, горючкой для техники. С другой же, учитывая контингент, наличие магазина в каких-то пяти километрах, задолго до Горбачёва и его борьбы с алкоголиками, угрожало подрывом трудовой дисциплины и, следовательно, срывом работ. Было от чего болеть начальницкой головушке. А питать такую команду? А не ходи, дружок, в начальники, стань сперва менеджером. Когда кадровик спросил начальника, возьмёт ли он поварихой Мальвину, а тот спросил, кто это, удивлению первого не было предела. Не знать Мальвину? Её знали везде. На всех приисках, во всех стационарных геологоразведочных партиях и в торговых организациях района была известна эта бой-женщина. Кадровик рекомендовал настойчиво, мотивируя тем, что Мальвина может всё. В посёлке геологоразведчиков Иннах она работала, к примеру, на трёх должностях, являясь самым высокооплачиваемым работником. Совмещать должности ассенизатора, дизелиста и повара мог только гигант мысли, образованности и физических возможностей. Ничего подобного наш начальник ещё не встречал, был слегка шокирован и напуган, но делать было нечего – другого варианта не было. Мальвину приняли поваром. Пока она двигалась по коридорам в поисках своего начальника, слух о чудо-поварихе достиг ушей коллектива экспедиции и даже обогнал её. Так что, когда Валентина, так звали нашу героиню, протиснулась в дверь, начальник партии к инструктажу был готов. Заполнив собой пространство кабинета, она предстала пред ним всей своей массой, внимательно наблюдая произведенное впечатление, как бы и не замечая затерявшихся по углам сотрудников. Эффект был ошеломляющий. Довольная физиономия Валентины ярко отражала удивлённо- восторженное состояние будущего начальника. Расстегнув шубу перед ним явилась колоссальная женская грудь, увенчанная небольшим круглым лицом с глазами-буравчиками, и водружённая на две короткие массивные колонны, сами понимаете, – ноги, в валенках с разрезанными наполовину голяшками. В дополнение, кабинет погрузился в жестокую ауру из смеси одеколона и здорового человеческого пота. У вас бы не пошла голова кругом? Сотрудники же вообще куда-то растворились. На макияже не задержусь, скажу лишь, что кустодиевская купчиха, в сравнении, просто колобок, до того, как попасть в печку. На базу партии, от приискового аэродрома, Валентина с вновь принятым завхозо и массивным фибровым чемоданом, добирались пешком. В аккурат перед их отлётом прошёл сильный снегопад, и снежку подсыпало им, низкорослым бедолагам, как раз по пояс, а тропинку протоптать не успели. Как добирались они, уже потом, рассказал мне завхоз, приняв на грудь грамм 150, для успокоения. Мужик, отвоевавший войну в пехотном штрафбате, надевавший семерых на штык в своих нетрезвых воспоминаниях, искажался в лице и пренебрегал печатным слогом в описании этого перехода. Дабы объяснить его душевное состояние, поведаю лишь одну из легенд, сопровождавших Мальвину в её жизненных маршрутах. Путешествуя как-то поездом, засветила она свои сбережения, храня их надёжно за пазухой. Двое лихих ребятишек, зелёных еще, да ранних, падких на халяву, прищучили Мальвину в вагонном тамбуре, и угрожая ножичком, предложили ей добровольно лишиться нажитого трудами тяжкими. Валентина, изобразив лицом страшный испуг, согласилась, и стала, вроде как, стараться извлечь заначку. Дело это, при её-то богатырских формах, оказалось хлопотным. Процесс поисков заинтриговал обескураженных увиденным налётчиков. Изумлённые, они уже готовились принять добычу, потеряв бдительность и даже убрав свой ножичек. Забыли они о мудрой народной рекомендации – не совать нос куда не следует, за что и поплатились жестоко. Изловчившись, Мальвина обхватила обоих парнишек за шеи и прижала могучими руками к своей тосковавшей по материнству груди. А дальше было достаточное по времени удержание. Так,что вызванным милиционерам пришлось приводить в чувство полузадохнувшихся налётчиков. Это я, чтоб вам было понятно напряжение коллектива в течение плевых работ. Энергии Мальвине было не занимать и успевала она везде и во всём. С питанием всё было в полном порядке. Проблема всплыла потом. Как оказалось, главной целью её устремлений был спутник жизни. Работящий, зарабатывающий и, главное, подвластный. Таковой довольно быстро отыскался на прииске. Задача была – окрутить его морально и юридически. А сложный организационно коллектив постоянно хотел есть. Мальвина была докой в хитросплетениях производственных отношений, и давно усекла, что главное – найти подход к начальству. И она старалась. Установить определённый график питания оказалось делом сложным. Постоянно кто-то опаздывал к ужину и он растягивался до полуночи, или вообще исчезали кастрюли с загодя приготовленной пищей. Чтобы покончить с этим бардачком, начальник распорядился закрывать столовую на замок после девяти часов вечера. Он понимал проблемы поварихи и боялся оказаться вообще без таковой. А разгневанная, с большим трудом контролируемая трудяшаяся братия на репрессии ответила контрударом. Успокоившаяся Мальвина, поёживаясь от утренней прохлады, вся в благостных мыслях о намеченном обручении, открывала надёжный амбарный замок, охранявший от разграбления с вечера наготовленный завтрак на полсотни готовых к тяжёлому труду мужиков. Дальнейшее тяжело описуемо. Начальник, разметавшись в просторном спальнике досматривал прекрасный сон – ему привезли новую бортовую для трактора. Довольная улыбка блуждала его, вечно искажённым заботами, лицом. Оно, веротно, было прекрасным в этот миг – ведь месторождение обещало быть. Неожиданный треск пошатнувшейся палатки будто вытряхнул его из спальника и из сна одновременно. Перед ним, растрёпанная, с вытаращенными от страха глазами, в распахнутом настежь халате дрожала всем телом Мальвина. Она только открывала рот, не в силах что-то произнести, и только дрожащая десница указывала направление несчастья. Затем, в полунадетых штанах, он нёсся мимо сонных ещё палаток, наперегонки с Мальвиной в направлении кухни. Картина была вполне. Посреди кухни, низко опустив голову, мирно спал Серый – мерин, приданный партии для мелких транспортных потреб. Вокруг валялись пустые кухонные баки, объём которых соответствовал размеру меринового брюха, и более того. Факты указывали на чрезмерное переедание. Мальвину пришлось оживлять корвалолом, а возбуждённый коллектив под дикий хохот обошёлся сухим пайком. А дальше было всё хуже и хуже. Мальвине не прощали её сварливый характер и постоянную потребность в преференциях, а та не мирилась с отсутствием должного, по её мнению, почитания и поощрения. Ко всему, без предупреждения и не оставив координат, по английски, исчез с прииска предмет её надежд и женских мечтаний. В коллективе бродили слухи, что он не первый исчезант. Себе дороже. Увольнение Мальвины заняло пару часов. Ожесточившись лицом и в выражениях, она вся была уже в погоне. Мужики хихикали – фиг догонит.А Мальвина, забыв попрощаться и сдать завхозу подотчёт, уже пылила где-то по дороге на аэродром, т.с. по свежемуследу. Вечером бывалый завхоз, чуть не плача от досады, и матерно ругая себя за промашку, показал начальнику ополовиненный верблюжий спальник. Нижняя, более ценная его часть, исчезла вместе с Мальвиной. Добытчица знала цену верблюжъей шерсти. Поздно вечером, уединившись в спальничке и погасив свет, начальник блаженно вытянулся и растёкся мыслями по привычному древу: старатели обещали блок к вездеходному движку; откуда платина в 1-м Весеннем?; сказать – дров к бане завтра подвезти; опять начальство быть обещает – не забыть щиты пожарные укомплектовать; как там бабки с девчонками управляются? И, уже проваливаясь в молодой крепкий сон, вспомнил – спасибо штрафникам, завхоз, пока суд да дело, покашеварит. Не у Проньки ж за столом.

Переход на работу с авиацией у геологов Чукотки произошел довольно быстро и, как-то не заметно, в конце шестидесятых – первой половине семидесятых прошлого века, естественно. С лошадьми  расставались, я бы даже сказал, тяжело. Большое дело привычка.

Пришлось перестраивать систему работы. Стали зависимы от капризов погоды, лётная – не лётная. От степени твоего «вась-вась» с начальством. А главное – от того, кто прилетит. Это значит, от командира единственного и не заменимого тогда, трудяги, вертолёта Ми-4.

Для тех, кто отработал с ними от начала и до полного списания, стереть из памяти этот напряженно ожидаемый, тихий,  постоянно усиливающийся  стрекот, где-то там, за сопками, не возможно.

Забываются с годами фамилии командиров, остаются в памяти отдельные, тех , с которыми ты и сегодня «пошёл бы в разведку».

Панибратец. Такая вот фамилия редкая, а в ней и характер, и натура, и физиономия. Весь он в ней, в этой фамилии. Таких вот на Руси называли ласково и душевно, охломонами.

Капитан ВВС. За что из армии погнали, скромно умалчивал. Явно кого-то за подлянку обидел физически, т. е. в челюсть. Балагур, с которым рядом жить радостно. Такой вот. А жил и дышал полной грудью он только в небе. И летал, как бог. Военный лётчик, короче.

Так вот. Прилетел Юра перебрасывать отряд геологов. Барахла, вместе с людьми, как начальник рассчитал, на два борта. Подсел прямо к куче.  Как всегда, у него времени в обрез, махалки не останавливает. Начальник ему два пальца показывает, два борта мол. Юра ему с верхотуры – один. Механик подгоняет, суматоха. Набили вертушку под жвах, людей механец под потолок как сосиски запихивал. Захлопнул дверь, начали взлетать. Чуток оторвал Юра колеса, развернул машин носом вниз по долине, пробует подняться вертикально. Обороты набрал, мотор ревет, машина трясется, а подняться – никак. С гравитацией не поспоришь. Вот так и елозили брюхом по кустам взад- вперед минут десять. Пассажиры от напряженки да жарищи мокрые. Глаза, как у тараканов при пожаре. Механец что-то кричит, ларингофон к горлу жмёт, головой мотает. Ситуация. Слышим, двигун обороты сбросил, сели в кусты. Механик дверь открыл, хвать изпод ног ящик масла и на землю. Людишки под потолком засуетились, сползать, разгружать. Не успели. Механик дверь захлопнул. Вертолет взревел и начал приподниматься, вибрируя всем корпусом, грузом и пассажирами. Затем опустил нос, словно задумавшись на секунду, и, взревев, скользнул вниз, ловя встречный поток. Летели молча, молча разгрузились под свист махалок, не глушась. Налегке вертушка словно подпрыгнула и унеслась, придавив к земле не пришедших ещё в себя геологов. И тишина-а-а. На вьючном ящике почёсывал репу, приходя в себя, начальник. Расписать ящик масла, люди поймут. А взять где? Мужики  взялись за палатки, девчонки – кашеварить. Не успели разобрать вещи, ба-а-а! Из-за сопочки, опустив нос, на скоростях, будто стриг верхушки лиственниц, вертолёт. Сходу, камнем плюхнулся возле кучи и тут же взлетел. На земле лежал ящик масла. Вертолёт словно пробка набрал высоту, развернулся и, ястребом, с рёвом пронёсся над головами. Панибратец сделал роботу, у него было хорошее настроение

 

Торопыга

 

В тот год мы начинали новое для нас дело – групповую геологическую съёмку. Целью было сокращение сроков полевых работ, сокращение затрат, охват съёмкой и поисками больших площадей, но без потери качества. Эти работы требовали максимального использования вертолёта при выполнении десантных маршрутов. С авиаотрядом был заключен договор, который почти сразу был нарушен. Их, конечно, понять можно и нужно. Тут тебе и пожары, и санрейсы, а вертушек наперечёт. А у геологов одних около двадцати партий, да прииски, да оленеводы. Дело понятное. А начальничку-то групповой партии как быть с пониманием? Две тысячи квадратных км. пятью-шестью геологами не забегать, как не потей. Масштаб-то крупный. Сидят бедолаги, вокруг базы колупаются. А погода звени-и-и-ит! Начальник волосёнки выдёргивает отовсюду, звереет. Завалишь работы, никто тебе нос подтирать не будет. А то и по-рвацки – партбилет на стол, как недостойный носить его.

Вот  тут-то распухшему от злости начальнику и стукнула мочалка в голову. Дело в том, что все новые дела, как правило, брались возглавлять, а особенно контролировать парторганы всяких уровней. Не обошлось и здесь. В полевое задание горком вставил требование обязательно отыскать новые россыпи золота вблизи действующего прииска.

Вот тут-то и ухватил чёрта за хвост ушлый начальник. Не зря поработал в парторганах.

Уселся он плотно к рации и застучал свой СОС во все адреса: командиру авиаотряда, начальнику экспедиции, начальнику геол. Управления,!!!! секретарям райкома и обкома партии.

Реакцию радиста центральной  радиостанции хитрован предугадал точно. После адреса и первых же слов текста (партийное задание, срыв, россыпи золота, ответственность), тот пожаловался на плохое прохождение и дал конец связи, собираясь, видимо , бежать с докладом по начальству. Но успел услышать сообщение о том, что телеграмма в 60 слов уйдет по адресам с почты села Кэпэрвеем, до которого рукой подать. Последнее стало понятно на следующий же день. К гулу пролетающих самолётов и вертолётов на базе привыкли – неподалёку был расположен аэропорт Кэпэрвеем. Где-то к обеду, в небе над базой послышалось непривычное тах- - -тах- - -тах. На базу, в режиме авторотации, почти вертикально опускался «волшебник в голубом вертолёте»

Командир Анатолий Чубов представил экипаж и рассказал, как их отправили сюда в режиме ошпаренной кошки аж из Анадыря, даже не объяснив причины спешки.

Так в Тополёвой групповой партии появился Чуб со своим экипажем. Пилота всегда отличает почерк полёта. Вроде летает, как и все летают. Но это только на первый взгляд. На самом же деле, у каждого сложившего командира свой почерк. У Чуба ситуация особая. Поступив в лётное училище на грани возрастного ценза, Толя закончил его вместе с двадцатилетними патцанами. И ему уже катило к сорока. Я должен был их перелетать, говорил он. И перелетал – сказался опыт аэроклуба, ну и характер, конечно. Уже через год он ввёлся командиром. Случай довольно редкий. А летать он хотел всегда, и не ради налёта. Хотя хлеб с маслом нравился, особенно семье. При двух-то патцанятах. Что характерно, и экипаж был подстать командиру. Домой ребята не рвались, робота есть робота, а робота была им в кайф. Хотя летать доводило забывая о саннорме. К примеру – четыре десантных группы, по три-четыре  посадки на каждую. Получается по 25-30 посадок в маршрутный день. Выбросил группу за группой, через 2-3 часа перебрось каждую, и так целый день. Ребята не жаловались, работали с каким-то азартом даже. Бывало сопка до вершины в стланике, не сядешь. Только на вершине скальный останец. Подвалит осторожненько, приткнётся левым колесом, геологи на останец кузнечиками, а Толя мягко отваливает и  улыбается, до встречи мол. Геологи привыкли к экипажу, девчонки иногда обижались за толино «эх прокачу». Высадит пару на вершине, а другую надо далеко внизу. Приподнимется с вершины и ястребом вниз – время-деньги. Механик девчонок под ручки на травку. Невесомость испытали, ноги ватные. Вслед Толе кулаками машут, в себя приходят.

Так вот. Чуб с экипажем геологам сачковать не давали. Те ещё завтрак дожёвывают, а они уже махалки раскручивают, подгоняют. Бегом, бегом, погода звенит, время – деньги, Начальнику такой экипаж – большая помощ. Больше того. Именно настрой экипажа к работе зачастую спасал положение. Это вот о чём. Представь. День, два, три – полетов нет по метео. А если неделю? Сидит без дела куча народа, понимая, что время не догонишь, не остановишь. А как оно коротко Чукотское лето. Геологи – народ  привычны. Дождик, бывает, прополощет до резинки в трусах, не беда. Над костерком просушился, и дальше. У летунов строго – инструкция. Не дали взлёта по метео, сиди и не чирикай. Не ищи себе приключений на известное место. Но Чуб болел за геологов, уважал, ценил их труд. Поэтому рисковал. Беда  в том, что рядом был аэропорт, и, взлетая без дозволу, нужно было уйти от радара и летать без связи, т.е. на собственный страх и риск. Переоценить этот риск не возможно. Чуб рисковал остаться без неба – страшная кара. А главное – безопасность и жизнь людей. И командир, и начальник понимали, на что идут. Толик доверял себе, экипажу и машине. Это многого стоит.

Каждое утро, обрадовавшись чистому небу, Чуб тут же давал взлёт и до связи диспетчеру, назначив время связи, либо время и район посадки. Торопился – успеть, не закрыться по метео. Погода-мачеха шутит без предупреждения.

Так было и в этот раз. Дни стояли тёплые, но ночами уже примораживало. Осень подгоняла. Утром, как всегда, механик расчехлял вертолёт, а второй пилот, взяв метео, дал взлет и до связи диспетчеру. Чуб начал запускать двигатель. Лопасти раскрутил, но подмёрзший за ночь двигатель не запустился. Начал повторно – та же картина. Взлетел наверх к пилотам механик, кубарем вниз, и начало-о-о-сь.

Мрачный Чуб проклинал того жареного петуха и себя вместе с ним – печку надо было привезти заранее, а не ждать, когда клюнет, да так больно. Второй звал диспетчера – дать посадку. Дулю вам. Аккумуляторы сдохли. Полный кирдык. Притащили из палатки маленькую буржуйку, разожгли. Трубу через три или четыре колена запустили под капот, подогреть двигатель, а аккумуляторы подогревали в палатке на печке. Механик тем временем приспосабливал ручку дружбы, чтоб, значит, раскручивать махалки вручную. Дурдо-о-о-м. Но самое страшное – это приближение срока контрольной связи. Невыход на связь в этом случае ЧП. Притащили тёплые аккумуляторы, не слышит диспетчер с земли-то. Давай пробовать запускаться.

Крутить ручку дружбы собрался весь мужской состав партии. Крутили по очереди до изнеможения. Предусмотрена она на двоих, менялись по одному, чтоб не прерывать процесс и не терять скорость. Лопасти начали посвистывать, вселяя надежду. Чуб сидел в своём кресле, готовясь к запуску. К тому, что случилось дальше, не был готов никто.

Работал в той партии геофизиком крепкий мужик, Юра Закирничный. Таких нынче называют качками. Юра баловался гирькой и к ручному стартёру подошёл завершающим. Наддал Юра, да видать чересчур. Что-то хряст нуло и заводная ручка вместе с храповиком оказалась в крепких руках, Юриных и механика, но отдельно от вертолёта. В глазах свидетелей ужас смешался с недоумением и восхищением. При виде воздетых к нему рук механика с оторванным храповиком у Чубова отпала челюсть. Инстинктивно он включил двигатель и все напряженно замерли. Вертолёт не завёлся.

Вот теперь по-настоящему запахло керосином. До контрольной связи оставалось всего – ничего. И тут, как всегда опосля, начальника посетила хорошая мысля.    

Как угорелые понеслись они с Чубом к палатке начальника. Перестроить полевую радиостанцию на частоту авиаторов не составило труда. Позвали диспетчера аэропорта. Не отвечает – значит не слышит. Полевые рации слабоваты, особенно на этих частотах. Последняя надежда – связаться с любым проходящим бортом. Позвали своим бортовым номером. Оказалось – есть Бог. Ответил какой-то проходящий, продублировал в Кэпэрвеем посадку нашего борта, а нам -  желанное и спасительное «принято». Ну а дальше – семечки. Так же позвали проходящий борт Ми-4. Тот подсел, возвращаясь в отряд. Чуб прикурил по-товарищески, а к вечеру вернулся с базы и с печкой и при новых аккумуляторах.

А завтра уже летали, погода миловала, Чуб торопил. Расслабились потом, когда хляби разверзлись. От души. Юра виновато извинялся за нанесенный аэрофлоту ущерб. Храповик, кстати, механик заменил. Чокаясь с Чубом, расслабленные мужики уговаривали – не торопись, Чуб.