my

Когда, порой, приходится слышать горделиво-жалостные заявления имярек-хранительницы домашнего очага – Мой-то есть вчерашний борщ в жизнь не будет, или горделиво-хвастливое имярек-хозяина – Моя вчерашнего на стол не поставит, уважает хозяина-то, приходит на память грубоватое украинское выражение: бо гiмна в дитинствi нэ iли. У русских – несколько интеллигентнее: кишка кишке не бьёт по башке. Оно конечно, если мужик готов лакомиться пирожками вместе с жениным хахелем, лишь бы пирожки были с жару, да вкусненькие, кому смешно, а кому и жаль мужика – человек хороший. Это я о чём? А-а-а-а. Так ведь всё хорошо, когда в меру. С бодуна порой тоже. Бр-р-р-р. Лица нет, одна рожа. Но, я о другом. Полевя работа геолога – хлеб тяжёлый. Это с языков конторской братии – грибов-ягод понабирают, в банях напарятся и сидят по палаткам тушёнку со сгущенкой наворачивают под водочку. Не жизнь – малина. Рук-ног его они не чувствуют, после двух-трёх хороших перевалов, да с работой , да когда резинка в трусах не просыхала от холодного нудного дождя, да какая-то зараза камней в рюкзак наклала. И вот представь себе, читатель как сквозь пронизанную дождём темноту в глаза тебе ударил родной и приветливый огонёк костра. Тебя ждут. Ты догрёб. Умылся, переоделся в сухое, а повариха, добродушно ворча за опоздание, подала тебе сперва кружку крепкого чая, а потом миску наваристого борща. И снова жизнь в ёлку, и ты уже не клянёшь весь мир, и вроде нога вывихнутая ныть перестала. И наворачиваешь ты борщ консервированный украинский, а голубцы болгарские. И всё-то тебе в кайф. Провалишься в спальник без сновидений до утра. Только бы дождь перестал, лето не гармошка – его не растянешь. Такая вот ориентация – Север. Лолита знает. С поварихой хорошо, а вот без поварихи – плохо. А начальничку каково вертеться вокруг спущенного ему фонда зарплаты? Тяни его не тяни, не резиновый. Да и зарплаты-то размером с фиговый листок. Куда не потяни его, фонд-то, все одно срам где-то вылезет. Хочешь повариху, ходи без рабочего, нарушай технику безопасности. Стрёмно? – сократи промывальщика, или завхоза. Короче, вертится бедный начальник, что вошь на гребешке, пробует исхитриться. Решает – варить сами будем. Проголосовали. Единогласно, при одном воздержавшемся. Кто первый из маршрута пришёл, тот и варит. Вроде бы всё ясно и просто. Супчик из концентратов, макарончики с тушоночкой или кашу на 10-15 человек – дело, вроде, и не сложное, не суп же ж из акульих плавников, да лобстеры под соусом. Намешал в ведре, костерок раскочегарил да и знай помешивай. Так-то оно так, да не так. Ножки-то и у тебя гудят. Маршрут закончить надо – образцы, пробы обработать, карту дорисовать. А дождик сыплет, а дровец насобирать, а там уж и на стол мечи. Появляются пробл-е-е-е-мы. Уж и сумерки накатывают, а костерка на стоянке всё нет. Ага, вот загорелся. Начальник появился-не заблудился. А на склончиках неподалёку готовятся к приёму пищи во внутрь, пакуя в рюкзаки и полевые сумки материалы, соратники-маршрутники. Можно выходить на стоянку. Не всегда и не везде так. И люди разные, и начальники. Решили, к примеру, поочереди кашеварить. Вроде разумно и справедливо. А проблем не убавилось. У одних клейстер из макаронов, у других гречка пригорела. А голодный, да уставший, не всегда на язык сдержан. Опять чеши репу начальник. Вечный он козёл отпущения, начальничек полевой партии. Лошадь ли сдохла, дожди ли вторую неделю, рация ли накрылась, студентка на четвёртом месяце или каша сгорела. Крутись, родной, выковыривай единичку из своих дистрофичных фондов, стелись мягким ковриком в ножки суровому ОТиЗу. Одно дело, когда едоков 10-15, а если 50 и больше? Да с буровыми, да с горными работами, да с командой элитарных геофизиков. Не накорми такую гопу раз-другой-третий. И пасть порвут, и моргалы вынимут. Так что ищи, начальничек надёгу-повара, если хочешь дожить до конца полевых работ в целости и сохранности. Петя. Партия готовилась большая, с тяжёлыми работами. Расстояние объекта от базы экспедиции предельно далёкое, т.е. связь с базой – только авиатранспортом. Продуктами питания партию обеспечивали с полуторагодичным запасом. Как всегда, проблема возникла с мясными продуктами. На мясных консервах не продержишься. Дорого, да и количество ограничено. Взяли лицензии на отстрел лося. Но тут вторая проблема – строжайший запрет на употребление в пищу мяса диких животных. «Проснулся» трихинеллёз – болезнь диких животных. Именно употребление в пищу мяса белого медведя стало причиной гибели нескольких полярных экспедиций в конце 19-го – начале 20-го веков. В 70-х же прошлого теперь, от этой болезни погибла геологическая партия, а отдельные случаи заболевания были известны по всему заполярью и приполярным районам. Отсюда строгости. А за здоровье и жизнь людей отвечает один человек – начальник партии. Только ведь, тяжёлый труд требует хорошего питания, и одной кашкой да макарончиками здесь не обойтись. Мясо в рационе должно быть, и в достатке. Такая вот проблема. Кадровик прислал Петра, хорошо понимая проблему, и, вероятно, предвидя предмет нашего разговора. Передо мной сидел невысокий худой человек лет за сорок. Изможденное лицо, худые, увитые венами руки, и какой-то покорный взгляд отражали явно не сладкое прошлое и порождали вопросы и сомнения. 20 лет зоны не требовали особых пояснений. Не курицу украл. Ковырять эту тему не стоило. Кое-какой опыт подобного общения у меня был. Доводилось ли кашеварить? Долго кашеварил на зоне. Наверное, дело там надо было знать, не место валять Ваньку. Думаю, там не в угол за это ставили. Оказалось, что и трихинеллёз Петру был не в диковинку. Было дело и у них, там, за проволокой. Смотрел я на Петра, боясь принять решение, а на меня смотрели застывшие, словно у мертвеца, глаза живого человека. И не было в тех глазах ни искорки надежды, только пустота и безысходность. Затянулось молчание. И вдруг, словно встрепенувшись, Пётр глухо произнёс: «Возьми, начальник, не пожалеешь, а я не подведу тебя». И больше ни полслова. Когда же я сказал, что беру его, лицо Петра поразительно изменилось. В глазах затеплилась искорка, словно у смертника в надежде на осечку. Всё так и вышло. Пётр не подвёл меня. Разделочный стол на кухне у него не боялся никакой санитарной комиссии. И сохатина, и медвежатина проходили такую термическую обработку, что мы не боялись потчевать и высокое руководство, не скупящееся на посещения и ценные указания. А Петра словно подменили. Никто не видел его ни мрачным, ни раздражённым. Бывали случаи, когда из-за аварии на буровой далеко за полночь возвращалась буровая смена, или разулся вездеход с геофизиками. Всегда их ожидал горячий ужин. И люди платили Петру добром. У него никогда не было проблем с дровами, а женщины часто составляли ему компанию на предмет пирожков или пельменей. И хлеб он пёк отличный. Так что жил я за его худой спиной забыв о страхе, и был благодарен ему безмерно за свой покой. 80 едоков, да каких едоков! Нет, мужики. Такая удача с поваром дорогого стоит. А поздно вечером я заходил к нему на кухню и мы пили чай. Я рассказывал ему о делах наших, а Петя внимательно слушал, молча радуясь со мной нашим удачам и наоборот. Я видел это по его глазам. И я не хотел уходить, мне страшно было оставлять его одного. Человека, у которого не было на белом свете никого, кроме меня, знавшего его тайну. А жить ему оставалось, может год, может меньше. Я никогда не говорил с ним о здоровье. А он, понимая, что я знаю о нём всё, был благодарен мне за это. Петя поварил до самого закрытия работ. Я мотался в заботах по ликвидации и узнал о его смерти лишь вернувшись в посёлок. На похоронах был один завхоз. Вдвоём помянули. А мне ещё долго было не по себе, будто виноват я, и в долгу перед маленьким человеком с постоянно грустными глазами. Миледи. Когда отзвенел весенний паводок, а солнышко вылизало горные склоны, оставив лишь снежники в глубоких лощинах, считай включился счётчик короткого северного полевого сезона. Крутится волчком кадровик, комплектуя полевые партии рабочими, а суматошные начальники тянут из зимних «квартир» всё, что попадётся. Грубо, конечно, но иначе не скажешь. Весна торопит. И тут уж перебирать не приходится. Бери, как говорится, что дают. Партия готовилась к первым маршрутам. Лошади были уже на базе. Каюр подгонял упряж. Лагерь радовал глаз, украсив лиственничное редколесье высокой поймы строгими скатами коньковых каркасных палаток вдоль берега мирно журчащей таёжной речушки. Начальник мудрил над картой, марая её чистоту сетью грядущих маршрутов. Тёплую весеннюю благодать нарушил далёкий гуд, ласкающий слух всякого таёжника. Вертушка. Пара-тройка рабочих, кое-что из продуктишек, спецодежды кой-какой, и можно начинать. Разгрузились в момент, не останавливая махалок, напылили взлетая, раскачав лапы вековых лиственниц, и…. тишина. Оглушенные, на речной косе приходили в себя трое прибывших. Студент-практикант, маршрутный рабочий и… дюймовочка. Знакомясь, она решительно доложила – Направлена в вашу партию поваром. Перед начальником стояло тоненькое создание метр с шапкой росточку, готовое к трудовым подвигам и невзгодам. Она приподняла авоську, из которой пугали размером болотные сапоги: « Спецодежду выдали, а сапог меньших не было». Затянувшееся удивление начальник прервал задумчивым – вон ваша палатка, располагайтесь. На уступе терраски ехидными улыбками начальника