my

Человеку приезжему, впервые зимующему на Чукотке, в диковинку главное – мороз. Старожилы, люди бывалые, нагоняют страху байками, наслаждаясь произведенным впечатлением. А как же, если без ломика до ветру не моги. Струя-то на лету замерзает. Не отобьёшь, так намертво и примёрзнешь. Картинка не для слабонервных. А глаза, которые от мороза враз стекленеют и вовсе не крутятся. Ну а ложки зимние, только деревянные. Чтоб ко рту не примерзали. И только после одной, двух зим, проведённых на чукотке, таёжник узнает, что сырых дров надо заготовить загодя, по теплу. А вот колется промёрзшая листвянка в мороз весело, со звоном. И уж никогда поднаторевший шоферюга не рванет с места тяжело гружёную машину, простоявшую на морозе. Знает, резину надо прогреть на малом ходу. Коли на дворе за 50, ехать тебе до первой ухабины. А там – прыг, и ты на дисках. А на снегу лишь чёрная пыль от твоей резины. И про рессоры он в мороз помнит. Это человек всё может, а рессоры – они стальные, на морозе хрупкие. Набирается приезжий опыту зим за три-пять, и уж не прикемарит в кабине часов на пару-тройку, не глуша машину, носом к ветру. Знает почему. Привыкает человек, куда судьба его не закинет. Что уж говорить об аборигенах. Это их земля, их жизнь, их судьба. Он привыкает с детства, он в своей стихии. Северный человек не войдёт в тёплую избу, не обметя валенки от снега голиком. У Чукчей, зимой, перед входом в ярангу, обязательно стоит выбивалка для торбасов и меховой одежды. Северный человек знает – чтобы голова была ясной, ноги должны быть тёплыми. Значит обувь должна быть добротной. Чукотторговский трактор, привёзший товары оленеводам, загрузившись промёрзшими оленьими тушами, готов был везти их в райцентр. Тракторист, здоровенный рыжий парень с непривычным именем Порфирий, сначала наотрез отказался брать пассажира. Мол, мороки не оберёшься с интеллигентами этими. Заснут, а мне их потом по кабине имай всю дорогу. Потом уж, поручкавшись, снизошёл с условием – не спать. На что я отчаянно соврал, мол могу глаз не смыкать, а хоть сутками. После короткого «залазь» я забрался в кабину. Ещё раз оглядев сани с оленьими тушами, Пашка, так велел себя звать тракторист, заскочил в кабину и захлопнул дверцу. Энергично потерев озябшие руки, он снял полушубок и высокие торбаса, переобувшись в ботинки. Мне посоветовал сделать то же, чтоб не париться, и мы поехали. Стемнело быстро. Сильные фары высвечивали хорошо натоптанную дорогу, словно узким коридором, уходящую меж высоких лиственниц в даль. Кабина трактора была утеплена листами войлока, и окном в мир из её небольшого тёмного замкнутого пространства было лишь лобовое стекло. Дорга бежала небольшими увалами вдоль пологого склона долины Большого Анюя, просматриваясь на прямых участках до полукилометра. Трактор ровно гудел, напрягаясь лишь не на долго на небольших подъёмах. Обвыкнув в непрерывном гуле трактора, я полностью оторвался от внешнего мира, наблюдая его за стеклом, словно на экране. Мне доводилось видеть красивые пейзажи скалистых гор, бескрайней таёжной глухомани, морского побережья. Но именно этот, вырванный фарами у темноты, набегающий на меня, гипнотизирующий разбегающимися в стороны тенями, словно застывший, заснеженный мир явился мне волшебной картиной из царства снежной королевы. Завороженный, я словно растворился в этой сказке, забыв о времени и о реальной действительности. А у Пашки были свои заботы. Он жил в своём мире. Давление масла, температура. А через пару-тройку дней он заглушит наконец трактор, обнимет жену и детей, и выспится, постепенно избавляясь от этого навязчивого гула в ушах. Утро подкралось незаметно. Постепенно расплылись и исчезли тени, пропала контрастность дороги, деревьев, поверхности снежного покрова. Зато отчетливо проявилась морозная дымка, будто пронизывающая насквозь это открывшееся бесконечное пространство. Розовая полоска утренней зари, расширяясь с востока, словно усиливала ощущение этой стылой неподвижности. Пора было подкрепиться, чуток размяться и подышать свежим воздухом. Пашка выбрал покруче уклон, чтобы завестись сходу, и залушил трактор. Надев унты и полушубок, я распахнул дверцу и соскочил на землю. Трудно живущим судить о гробовой тишине. Оглушила меня, наверное, тишина космическая. Покачнувшись от отравления парой глотков морозного свежего воздуха, я приходил в себя. Тишина буквально раздавила и не давала поверить в реальность окружающего. Думаю, видон у меня был вполне идиотический. К жизни меня вернул оглушающий, как мне показалось, пашкин окрик – Закройся, недолго и застудиться. Я запахнул полушубок, обтёрся снежком, прошёлся туда-сюда, размяться слегка, и только тут ощутил окружающий дикий холод. Подул, выдыхая. Воздух гудел. Начало покалывать уши, стыли руки. За 50 было точно. В шапке-ушанке, да в меховых рукавицах, да коли есть, что пожевать, более того – чем погреться. Чего ещё тебе надо, человек. У нас с Пашкой было всё. Из состояния лёгкой эйфории нас вывел странный крик, будто упавший с небес. Это был даже не крик, это был мощный гортанный клёкот, похожий на скрежет. Мы застыли от неожиданности и разом повернули головы в сторону крика. Метрах в пятидесяти, на горизонтальном суку у самой вершины огромной сухостоины чёрным изваянием застыл огромный ворон. Он сидел в пол оборота к нам, и профиль его был четким на фоне розово-серого неба. Мощный клюв был опущен, и сам он напоминал, скорее, задумавшегося старца. Это было так неожиданно среди, казалось бы, мёртвой безмолвной стыни, что не поддавалось здравому смыслу. Минуты две мы молчали. Затем меня словно что-то подтолкнуло. Я выскочил на гусеницу, и, сложив руки рупором, прокричал ворону вызывающее «Э-ге-гей». Тот поднялся на лапах и расправил крылья. Это был экземпля-я-я-р! Размах крыльев – не менее полутора метров. Даже на таком расстоянии лапы казались мощными, а поднятая голова с огромным клювом вполне напоминала орлиную. Как бы разминаясь после крепкого сна, ворон мощно взмахнул пару раз крыльями и проскрежетал что-то, не то приветствуя нас, не то браня за беспокойство. Затем одним махом снялся со своего пьедестала и, плавными махами, набирая высоту, словно растворился в алой морозной заре. Говорят, что Чукотский ворон живёт более ста лет. С незапамятных времён чукчи называют его своим богом, наделяя силой и разумом, уважая за мудрость и справедливость. Изображая ворона на моржовом бивне, они иногда обувают его в торбаса. Наверное жалеют, не в силах представить в чукотские морозы босиком, даже Бога.

Великий Киплинг поручил воспитание Маугли волчьей стае, и мы знаем результаты этого попечительства. Шарль же Перо, посреди просвещённой и благопристойной Европы отдал на растерзание волчьему отродью бедную пенсионерку- бабушку Красной Шапочки. Добрый Александр Сергеевич восславил многолетнюю дружбу Серого Волка и Царевны, а Васнецов увековечил в красках добрые отношения первого с Иваном-царевичем. Разноречивые, я бы сказал, взгляды на проблему взаимоотношений. Особенно, если приплести сюда ещё и трагедию трёх братьев- поросёнков. Философия семейных отношений среди людей, детально, со знанием дела проанализированы Фридрихом Энгельсом, благодаря многовековым пластам человеческих знаний и опыта относительно этой ячейки человеческого общества. Другое дело – мир братьев наших младших. Опыт огромен и закреплён законом природы в форме потомственных инстинктов. Только формулирует его человек – брат старший, накапливая познания и соотнося их в границах собственной философии – человеческой. Разделяя рефлексы, академик Павлов был, вероятно, далёк от философии. Что уж говорить о нас, простых наблюдателях, для которых чужая душа, хоть и человеческая, - потёмки. Познать философию отношений в волчьей стае, в волчьей семье, можно только став в ней своим. Этого достиг он, Фарли Моуэт, символ мужества и настойчивости. А я могу лишь добавить пару штрихов из личных наблюдений. Может быть тебе, читатель, это будет интересно. Не может природа без продолжения рода. Трактор ровно гудел, прокладывая первопуток после приличного снегопада. Мишка был доволен – дровец теперь хватит на долго. Есть и сухостой, и сырая листвянка – мужики будут довольны. Бежал уже часа три. Дверь не открыть – позёмка враз пробирает до костей. А стойки-то у саней слабоваты, не рассыпать бы дровишки, собирать в одиночку – дело хлопотное. Мишка открыл дверцу и, став на порожек, оглянулся на сани. Оглянулся, и обомлел от удивления. За санями, метрах, эдак в десяти, строго по протоптанной колее трусила цепочка волков. Один, два, три …… Семь штук насчитал Михаил. Возглавлял компанию крупный волк, и бежал он сосредоточенно, не обратив никакого внимания на появление Мишки. А замыкал цепочку небольшой волчок, скорее похожий на собаку. Мишке стало как-то не по себе. Заскочив в кабину и захлопнув нервно дверцу, Мишка врубил петуха. Трактор резво побежал, залепетав траками, а Мишку напрягала единственная мысль – чего им от него надо. Через пару-тройку километров он выглянул опять. Обстановка не изменилась. Волки не отставали. У Мишки сдали нервы. Он остановил трактор и взобрался на крышу кабины. Волки спокойно уселись на тракторной колее и никак не реагировали на Мишкин крик и стук ключом по кабине. Двинулись дальше, а спустя ещё пару часов волки исчезли, будто и не было их. Приехав на базу, тракторист рассказал о столь неприятной встрече, и об эпизоде на время забыли. Потом стаю из семи волков не раз встречали в тундре на разном расстоянии от объектов работ, довольно шумных, благодаря взрывам и работающей технике. Волки вели себя спокойно, ни разу не доставив людям неприятности. Понятно, что они были хозяевами этой территории. Здесь кочевала в тундре крупная оленеводческая бригада, встречались небольшие стада сокжоев-диких оленей, нередко встречались лоси. Так что с пропитанием у нашей стаи, так мы стали её называть, особых проблем не было. Иногда они появлялись совсем близко, вызывая панику у поселковых собак, которыми не брезговали. Автору этих строк довелось пережить такое посещение. Ночью, добираясь на зааварившуюся буровую вездеходом, мне, по неосторожности, едва удалось избежать неприятного контакта с одним из этих крепких ребят. Дело в том, что у нас пропал очень ценный пёс нашего охотника, Ламут. Крупная лайка с серым окрасом вполне сошла бы за волка, если бы не хвост кольцом. Пропал он с месяц назад. Хозяин считал, что заела его мошка. Гнус в то лето действительно лютовал. Люди не узнавали друг друга, настолько менялись от укусов лица. Муж, к примеру, не узнал вышедшую из самолёта жену-геофизика, отправленную в больницу с высокой температурой, чем до слёз огорчил её. Несчастные собаки, у которых от набившейся мошки шевелилась шерсть, забивались в заросли стланника, а люди измазывались реппелентами, которые, смешиваясь с потом (а жара в то лето переваливала за 30), разъедали кожу. Страхи божьи, хошь верь – хошь не верь. Так вот. В свете вездеходных фар посреди дороги стоял наш Ламут. Мы резко затормозили, я соскочил на землю и кинулся к псу, зовя его – Ламут, Ламут. Я уже протянул руку погладить его, как с вездехода грохнул выстрел. Пёс одним махом прыгнул в сторону и растворился в темноте. Вездеходчик, не выбирая выражений охарактеризовал и меня, и моё поведение. Мельтеша перед фарами, весь радостный от встречи, я не разглядел того, что видел с крыла вездехода он. Перво-наперво, хвост, запущенный под брюхо, второе – далеко не дружеский оскал, убедили его шумнуть из ракетницы. Тем более, что я не реагировал на его крики, наверное, просто не слыша их из-за шума мотора. Я был благодарен ему, осталось чем поковырять в носу. А бригадир оленеводов рассказал мне крайне интересную историю. Исчезла у него помощница-оленегонка. Обученная собака – большая помощь в работе оленевода. Она кучкует стадо, не допускает, так называемых, отколов. Особенно важно это в ночное время. Ну и, конечно, всегда предупредит о волчьей опасности. Очень жалел он о потере, греша на волков-любителей собачатинки. И, как оказалось, не зря грешил. Однажды, его словно выдернул из яранги до боли знакомый и не забытый собачий лай. На пригорке, метрах в ста, сидела его собака, и явно, вызывала его. Немного поодаль, за ней, шеренгой, хорошо очерченной на небесном фоне, сидело шесть крупных волков. Первым желанием хозяина – было вернуться за карабином. Радостное повизгивание собаки остановило его, а она рванулась к нему, нервно поскуливая. Но на полпути резко остановилась и оглянулась назад. Мрачная волчья команда не пошевелилась. А она, поджав хвост, резко развернувшись, виновато потрусила в свою, теперь, стаю. Незадолго до того тундровая почта донесла до бригадира весть о том, что не так далеко пастухи нашли дохлую матёрую волчицу, очевидно, раненную с воздуха. Стая осталась без волчицы-матери. Каким образом, по какой договорённости её заменила крупная лайка-друг человека, его помощник и защитник, знает только мать-природа, позаботившаяся о продлении волчьего рода. Зимой я узнал, что в верховьях Анадыря стрелки из районного центра, с вертолёта, уничтожили крупную волчью стаю. Я пришёл глянуть на них. На бетонном полу склада в ряд были выложены шесть крупных волков. Чуть в сторонке лежала крупная сибирская лайка. Каким образом она попала под пулю стрелков с волчьей стаей, стрелкам было удивительно. Я рассказывать не стал, не хотелось. Мне их было искренне жаль. О волке-друге. Интересно наблюдать работу оленеводов в тундре. Особенно, когда идет подсчёт поголовья. Определить размер маточного стада, количество молодняка, забойное поголовье – очень напряженный и кропотливый труд. Несведущему человеку не дано понять эту мельтешню на ровной поверхности широкой речной долины. Крики пастухов, бесконечное движение двух-трёх тысяч оленей напоминает не посвящённому какое-то хаотическое, броуновское движение. Стоянку геологи обосновали на высокой террасе, с которой хорошо просматривалась широкая речная долина. Километрах в пяти выше по течению оленеводы разбили свой лагерь. Здесь же, в долине паслось большое, тысячи в три голов, оленье стадо. Накормив геологов и проводив в маршруты, повар отправился посмотреть стадо поближе. Пройдя несколько километров, он остановился как раз над стадом, метрах в трёхста выше по склону. Такую картину он наблюдал впервые. Внизу, что-то выкрикивая, пастухи ловко орудовали чаатами, так у них называют арканы, плетёные из сыромятины. Стадо постоянно было в движении, а пастухи разделяли его на части по одним им понятным признакам. Сюда доносился сухой треск, характерный аккомпанемент быстрого движения плотно сбитого оленьего стада, звук ударов сотен оленьих рогов. Иван, так звали повара, подстелив куртку, поудобнее устроился, разморённый ласковым летним солнцем. Покуривая, он с удовольствием следил за действом внизу. Прошло много ль, мало времени, как Иван ощутил какое-то непонятное волнение, какую-то внутреннюю тревогу. Он оглянулся по сторонам – никого. А тревога не проходила. Ещё посидел. Интерес к происходящему внизу как-то пропал, он явно нервничал. Иван оглянулся назад и …. обомлел. Среди редких кустов стланника, словно маскируясь, расположились волки. Страх будто сковал его, пригнул и приковал к земле. Он оглянулся ещё раз. Волки были большие, с десяток, как показалось ему. Пересчитывать он не стал, не до того было. До волков было шагов двадцать-тридцать. Одни сидели, другие лежали под сенью кустов, не проявляя признаков агрессии. Иван стал медленно подниматься, готовясь к ретираде. При себе у него не было даже ножа. Я не предлагаю тебе, читатель, ощутить себя на его месте. По его кошмарным воспоминаниям, голову мотали шевелящиеся кудри, а спину топтали стада огромных мурашек. Волки повернули головы в сторону вставшего Ивана, не изменив поз и не проявив никаких намерений. Потом отвернулись, будто его и не было вовсе, и всё внимание обратили опять на стадо. Иван же короткими перебежками рванул к стоянке, радуясь своему чудесному избавлению. На следующий день, угощая геологов чаем, оленный бригадир улыбался, слушая рассказ о приключении Ивана. Потом он поведал историю удивительную и поучительную одновременно. Природа определила пути сезонных миграций оленьих стад, а оленеводы лишь организовали эти передвижения, познав их необходимость, накопив опыт поколений, с целью умножения поголовья оленей. Летовку, летний сезон, оленьи стада проводят в прибрежной тундре, на побережье Ледовитого океана. Здесь, постоянные ветры, при довольно высокой летней температуре ( до 30 и более градусов), спасают оленей от гнуса и главной напасти – овода. Здесь обильны ягельные пастбища, олени довольно быстро нагуливают вес, а голая тундра удобна для наблюдения и охраны стада, предупреждения отколов – это большие группы оленей, которые уходят из стада за самцами-вожаками. Здесь же, в тундре производится профилактика от болезней оленей, опрыскивание реппелентами от гнуса и овода. Т.е. летовка – это и напряжённый труд оленевода. С первыми холодами начинается перегон стад к югу, в зону лесотундры и в тайгу, подальше от лютых пург и мощного снежного наста – причины зимней бескормицы. И так из года в год на протяжении столетий. Маршруты же перегонов, особенно регулярность и порядок их смены, потомственный оленевод знает без карты. Он никогда не погонит стадо одним склоном долины два раза подряд, зная, что ягель – основной корм оленя, восстанавливается только через 15 лет. Волки же – тема особая. За чаем же бригадир огорошил геологов следующим образом. Оказалось, что напугавших Ивана волков, бригада давно называет своими. Путешествуя со стадом в течение нескольких лет, эта стая надёжно защищает и организует стадо. С её появлением прекратились нападения волков на стадо. Своя стая всегда на страже, и готова к защите своего стада. Оголодавший медведь, вероятно подранок, был с треском выдворен из стада волками и еле унёс ноги. Не стало отколов – себе дороже. Даже собаки стали спокойнее относиться к волкам – свои же. Хотя до откровенной дружбы дело не доходило. За стадом всегда остаются больные олени – волчья, т.с., зарплата. Если же таковые какое-то время не появлялись, заботливые оленеводы оставляли им презент в виде старого быка-оленя. Возьмите собакам пару больных олешек, предложил бригадир. Завтра, мол, будет поздно. А назавтра стадо откочевало, оставив в тундре штук пять больных оленей. За ночь они исчезли, будто и не было их. Исчезли, словно тени, и волки, получив от человека плату за верность. Местные гринго. Фарли Моуэт поведал нам, как десяток подонков, в целях наживы американских компаний, в течение нескольких суток уничтожили оленей карибу, лишив пропитания северо-американских эскимосов. Там всё ясно. Беду принёс самый жестокий шакал-человек. А я – про волков, поведением которых руководит инстинкт, т.е. сама природа. Уже осень была в разгаре. Буйствовала в тайге природа, не заботясь о гармонии цветов, перемешивая их на своей осенней палитре. Ночные заморозки отзывались лёгким хрустом жухлой листвы под сапогами. А холодные реки несли отслуживший своё опавший жёлтый лист. И значит, начал спускаться хариуз. Мы возвращались на базу на закате дня. Чубов вёл вертолёт на пределе высоты, как говорится, стриг верхушки деревьев. Он, классный пилот, любил так летать, ощущая скорость движения каждой клеточкой. Мелькание деревьев в блистере утомляло и я о чём-то громко разговаривал с механиком. Неожиданно вертолёт подпрыгнул, словно налетел на кочку, и взревев стал набирать высоту с левым разворотом, под довольно крутым углом. Прильнув к блистерам, мы наблюдали неожиданную картину. По песчаному острову, разделявшему реку Большой Анюй на два рукава, поросшему тальником, как затравленные тараканы метались волки. Их было около сотни, а может и больше. Волки, не ожидали угрозы, свалившейся им на голову прямо с неба. Паника была неописуемая. Часть волков металась в кустах тальника, часть бросилась в воду, и быстрое течение уносило их от острова. Я слышал о таких волчьих сходняках. Несколько волчьих стай собиралось на маршруте осеннего перегона в ожидании большой охоты. Правильнее сказать – большой резни. Они прекрасно знали броды и мелководья, используемые оленеводами для перегона оленей на левый берег реки, к местам зимовки и забоя. Сюда собирались оленьи стада, здесь ожидали своей очереди на переправу. Здесь их и ждала большая беда, если не предпринимались контрмеры. Такой контрмерой оказался наш прилёт. Чубов залетал и залетал над островом, чуть ли не сшибая волков колёсами, то зависал, буквально разбрасывая их потоком воздуха с песком и мелкой галькой. Наконец он развернул машину над опустевшим островом и повернул к дому. Он сделал своё дело. Резни не будет. Одиночка. Попутно, мы завезли почту на факторию, что приютилась на самом берегу океана, и торопились домой – световой день был на исходе. Взлетели по- вертолётному, круто опустив нос, ловя винтом набегающий поток. Вертолёт уже набирал высоту, когда я увидел волка, уходящего по пологому склону огромными прыжками. Показал командиру. Тот круто развернул машину в сторону волка и стал зависать над ним, держа его по левому борту и готовя меня к стрельбе через дверь. Волчина был хорош. Тёмно-серый на белом снегу, в вечерних сумерках, размером он был с молодого оленя. Волк уходил от вертолёта зигзагами, и словно стелился по снежному насту своими размашистыми прыжками. Командир заложил уже два круга, а волк так и не лёг на мушку. Дав по ларингофону отбой, он взял курс на базу. Время поджимало. Бортмеханик поднялся к пилотам, а я отдался мыслям. Мне почему-то стало хорошо оттого, что прицел так и не смог поймать волка. Может я сам не хотел? – зудела где-то трусливая мыслишка, стрелял ведь неплохо. И я представил себе, как волк, уйдя от погони, торжествовал победу. Одинокий бродяга, сильный и красивый, это был волк Джека Лондона, один из его героев, с которыми связал свою жизнь и Фарли Моуэт. Прочти его книги. Уверен – не пожалеешь.

Так уж получилось в жизни. В далёком детстве забросил меня добрый дядька на спину огромного першерона, порулить. Уж больно просил, видать, пацанёнок, я то есть. Коней этих пленных привезли после войны в колхоз «Маяк» на пензенщине, где я гостил у деда с бабушкой. С техникой тогда, понятное дело, напряжёнка была. Вот и трудились на наших полях эти немецкие кони-богатыри, отрабатывали т.с. за содеянное. А на спиняке того коня можно было и потеряться, как у бабушки на печи. Большая была спина, так, что ножёнки торчали в раскорячку. Конь был спокойны, ровно тянл спаренную борону и повода слушался с полуслова, как говорится. Только вот по-русски не понимал ничего. У этих коней к коротко подрезанным хвостам таблички были прикреплены с их немецкими кличками. Дядька сказал мне, как нужно было говорить ему по-немецки команды вперёд и стой. Вот я и покрикивал что-то по-немецки. Теперь уж не помню. Может «цурюк», может «хенде хох». Вот так «мы пахали», т.е. бороновали. Только стал вдруг посреди поля мой першерон, и ни с места, сколько я не цурюкал ему, сколько не дёргал поводом. Стал кричать, звать дядьку. Слезть-то страшно – назад не влезть ни в жизнь. Пришёл дядька и поднял с земли пустое гнездо, вероятно, жаворонка. Першерон потянул бороны дальше. Оттуда, из далёкого детства, наверное, пришла любовь и уважение к лошадям, этим умным и верным трудягам, с которыми так много оказалось связано впоследствии. А не так давно я стал свидетелем дикой картины. На разбитом после дождей просёлке две бабищи мучили худосочную лошадёнку. Телега была загружена, а ступица колеса развалилась, и колесо, попросту, расклинило. Лошадёнка выбилась из сил, пытаясь вытащить из грязи телегу, а две озверевшие бабы колотили её палками. Обессилевшая лошадь упала на колени, даже ржать у неё уже не было сил. Бабы исходили матом, и не было в них ни капли человеческого. Наверное, я мог бы избить их. В геологических работах прошлого века лошадь сыграла значительную роль. У нас же, память об этом сотрудничестве сохранилась навсегда. Умные, верные, строптивые, хитрые, упрямые, отважные, трусливые, сильные, слабые – это всё о них, и о каждой в отдельности. Если лошадь трётся своими бархатными ноздрями о твою щёку, она твой друг, она доверяет тебе. Хитрован надует живот перед тем, как ты затянешь подпругу. Потом выдохнет, и ты, вдев ногу в стремя, вместе с седлом окажешься у него под брюхом. А он ещё и заржёт радостно. Один дружок мой, конёк-горбунок, усёк моё милосердие – слазил я на землю, когда он останавливался и расставлял задние ноги, будто нужда у него по-маленькому. Слезу я, присяду перекурить. Дескать давай, дружок, облегчайся. Уж и перекурю, гляжу – всё стоит, ноги расставивши. Глядь, а он спит, аж похрапывает. После того – дудки. Не стал наземь соскакивать. Стоит, я сижу, не тороплю. Постоит-постоит, на меня оглянётся, этак по-человечески хмыкнет и шагает дальше. Ума им не занимать. Вот почему у каюра умного, лошадей знающего, да любящего, лошади работают хорошо. А с каюрами всегда проблема была. Тот наврёт с три короба, мол и родился при лошадях, а потом, с какой стороны подойти, не знает, боится. Один такой знахарь, перед тем, как овса лошади насыпать, бил её по голове банной шайкой. Ей богу, не вру. Пока бедолага от шока оклёмывается, он ей овса и подсыпает. Толик Романов был каюром от бога. Первым делом лошадей к себе приучал. Хлебушком ли, скребницей. Маникюр сделает, лошадь и не покривится. В тайге-то да в тундре лошадей не куют. Копыта, как лапти за зиму отрастают. Чтоб обманикюрить, нужно, чтоб лошадь ножку давала, значит – чтоб доверяла. Это как с собакой. А при ежедневных переходах что главное, чтобы лошади утречком рано под седлом стояли и завьючены были, куда б не забрели пасясь ночью. У Романова всё было, как по нотам. Рано утром тайгу и всех нас будил громкий, с вологодским О, клич – Овё-ё-ё-ё-с, овё-ё-ё-ё-с, вперемешку с грохотом цинкового ведра, в которое палкой колотил Романов. Затем откуда-то издалека, нарастая, неслось конское ржание, треск валежника и конский топот. А спустя чуток времени на речную косу вылетала, разметав гривы, конская свора, готовая к утреннему построению. Вечерние посиделки у костра, коль позволяла погода, тема отдельная. Отужинав, уставшие за день, люди и лошади предавались неге. Отблески аккуратного костра выхватывали из темноты окрашеные в бронзу бородатые и безбороде лица. Столб мелкого гнуса уходил вверх и метался по сторонам, тревожимый клубами дыма. Это заботливый Романов разжёг дымари вокруг, спасая от гнуса лошадей. А те, благодарные, дремали, опустив морды, погрузив их в дым. Тихо делились байками мужики, изредка оживляя вечернюю благодать приглушенным смехом. Уж по второму кругу двинулся чайник, и у костра оставались последние посидельцы, когда каюр поднял руку, привлекая внимание. Лошадей вокруг костра не было. Из темноты доносилось лиш похрустывание валежника под копытами уходящих крадучись в лес лошадей.«Опять на базу нацелился» - вздохнул тяжело Романов. «Значит будем отваживать» - размышлял он, скрываясь в своїй палатке. Немного отвлекусь от темы. Для тех, кто на бронепоезде. Когда комплектуешь по весне свою связку, опыт каюра – это залог успеха. Главный принцип, чтоб в стаде был хозяин. Обачно – это сильный жеребець, а с ним, либо 4 кобылы, либо 4 мерина. Ни в коем случае – 2 жеребца, или мерины и кобылы без жеребца. Ладу в стаде не будет. Хозяин, он и в Африке – хозяин. У Романова в связке хозином был молодой, сильный красавец – жеребец Спутник-2. Сильный, широкогрудй. А под седлом, огонь-конь, но уж больно строптив и драчлив. Передними копытами дрался, что твой Кличко. И была у пего дурная привычка – уводить своих красавиц-кобыл под покровом ночи на базу. Как уж он, без компаса, да ещё и в темноте, находил в тайге дорогу домой, на базу т.е., одному Богу известно. Только доводилось каюру, иной раз, далеченько их перехватывать, тренож Спутника-не тренож. Так вот. Появился из палаткм Романов со своим нолушубком, вывернул его на изнанку и со словами «ну погоди у меня, негодник» исчез в темноте. Посидельцы с интересом ожидали у костра, балуясь чайком. Прошло немного времени, как темень огласилась диким ржанием, конским топотом и какими-то криками, переходящими в визг. Посидельцы заволновались,вскочили на ноги, и напряженно вглядывались в темноту. Из палаток высовывались взъерошенные со сна головы потревоженных бедламом членов коллектива. Начальник, тревожась за судьбу Романова и конского поголовъя, готов был призвать соратников к оружию. А из темной лесной гущины, ломая подлесок, кучей вывалился весь гарем нашего Спутника. Ошалев от страха, лошади тяжёлым галопом, разметав хвосты и гривы, неслись к костру, к людям, ища защиты. А в темных зарослях, приближаясь к костру, гремело побоище. Сквозь дикое ржание слышны были тяжёлые удары, явно по стволам деревьев. Но вот, сквозь грохот, треск и ржание прорвался отчаянный визг, напоминавший лиш отдалённо, и то, за счёт вологодского «О», голос Романова. «Спутник, .. .. . …. мать, падла ты неблагодарная, …. ты ……, и пр. и пр. и проч. междометия». Пару раз из темноты на свет подживлённого костра поочерёдно появлялся, то озверевший Супутник, то, обросший густой черной шерстью, гуманоид. Причём, первый, явно, гонял меж дерев второго, то поднимаясь на дыбы, то, резко развернувшись, лягая пространство копытами, то вообще, наровя покусать. Гуманоид резво уворачивался, оглашая окрестности непристойностями. Все замерли, будто остолбенев от увиденного. И тут, Супутник, будто вспомнив об исчезнувших подругах, круто развернувшись, понёсся к костру. Резко затормошив, взметнув кучу гравия, он обежал своих перепуганных красоток, сбив их в кучу, и, словно пересчитав их для верности. Ноздри его раздувались. Он исходил жаром, и терпким запахом пота. Он весь дрожал и всхрапывал от напряжения. Он торжество вал победу. А из лесной темноты на свет костра продвигалась, что-то бормоча себе под нос, согбенная фигура побеждённого. Непослушними руками, глухо матерясь, он пытался расстегнуть вывернутый наизнвнку полушубок. Подойдя к костру, Толя устало опустился на бревно и принял из чьих-то рук кружку чая. Ему, бывалому каюру, было стыдно перед этим соплячьём. А оно, соплячьё-то, всё понимало и не высовывалось из палаток. И это пройдёт. Потом Толя насыпал лошадям овса, будто извиняясь за промашку. Спутник, обнюхав его, ткнулся ноздрями в его небритую щёку. «А ведь, чуток не убил, дурак. Кто б тебе, овса-то приносил?» - тихо бормотал каюр. Надо сказать, что с тех пор, Спутник не уводил в самоволку свою компанию, и до самой осени споро пригонял её на призывное «Овё-ё-ё-ёс, овё-ё-ё-ёс, овё-ё-ё-ёс», а Толя никогда больше не косил под «лохматого» - себе дороже.

встречал коллектив. Перенеся груз, разошлись по палаткам, а каюр Анатолий, закурив на пеньке горестно вздохнул – Э-э-эх, не знаю, кому как, а мне геморрой до конца сезона обеспечен. Он знал, что говорил – энтот, вологодский-то. На базе, как всегда, была кухня-столовая с печкой-полубочкой из под соляры, стол на весь коллектив. Всё привычно, всё по уму. Дрова – вокруг, валежник, сухостой. А уж листвянки вокруг базы – пили знай, не ленись. Другое дело в маршрутах. Работа с лошадьми требовала чёткой организации. Нынешним-то, знакомым с лошадью разве что по картинкам, такую работу и вообще представить трудно. Раненько встать, покормиться плотно, лагерь свернуть. К этому времени каюр уж лошадок собрал, вьючными сёдлами их обиходил. Под его контролем завьючились и разбежались по маршрутам до вечера, т.е. до следующей стоянки. А там тебя встретят и родные палатки и приветливый костерок, и закусанная комарами повариха с уполовником наперевес. И случится это только благодаря труду спарка каюр-повариха. А это нелёгкий труд. 20-30 километров в горно-таёжной местности через густолесье, горельняки, кочкарники вам по пояс, болота, да пару хороших перевалов, со связкой из пяти-семи тяжело гружёных лошадей – работка не для слабонервных. А комар, ребятки, на потную физию, ордами да без перекура на обед. А божьей росы на голову вёдрами, да раза три-четыре за день. Бр-р-р-р. И не блудани, не дай Бог. Нету тогда ни ночлега, ни поварихи с уполовником, а зонтики в спецуре не предусмотрены. Вот тогда уж сливай воду. Пробрало? Это я для завязки. Почувствовать остроту момента. Вечером после ужина обговаривали завтрашний выход в первый заход. Все были готовы, лошади здоровы, проблем вроде не было. Поднялась повариха и потребовала у начальника карту, компас и ружьё. Иначе, дескать, она выходить в тайгу не согласна. Каюр, на ком, кроме лошадей и имущества, лежала ответственность и за сохранность поварихи, громко всхрипнул – Меня через тайгу вести, да от медведей боронить нас с конями-то. Дай её дудоргу, начальник. Коллектив ликовал. А шутник-геолог, спрятав глаза за диоптрами, строго обратился к поварихе: « Миледи, наш заботливый начальник выделил Вам личного оруженосца и телохранителя из рода Романовых. Цените его заботу, а мы спокойны за вашу жизнь и наши назойливые желудки». Каюрил Анатолий Романов, а поварила с тех пор Миледи. Поутру, накормив маршрутчиков, Миледи ушла готовиться к предстоящему променаду. Начальник помогал Романову вьючить не привыкших ещё к сёдлам лошадей, геологи разошлись по маршрутам. Когда всё было готово, лошади увязаны в связку, а Романов забросил на плечо карабин, пред очи их явилась Миледи. Перед ними стояли болотные сапоги, накрытые накомарником с опущенной вуалью, а выглядывающая из-под вуали рука сжимала узелок с какими-то пожитками. Вечером всё было в норме. Романов – каюр от Бога, проверенный таёжник, не промазал со стоянкой. Поужинав, разошлись по палаткам уставшие геологи. Миледи убрала посуду и удалилась. Ей вставать первой, с рассветом. Романов разжёг дымари. Благодарные лошади, погрузив морды в облака дыма, дремали вокруг костра. Попыхивая цигаркой, разомлев у огня изливал начальнику душу каюр из рода Романовых. – Девка-то она, вроде, ничего, окал он по-вологодски, да уж больно настырна. Сапоги, говорю, опусти, под мышками натрёшь. Она мне – не хамите, дядя Толя, не то начальнику пожалуюсь. Лучше компас дайте, а то заблудимся из-за вас. Говорю, ухватись последней кобыле за хвост, вот и не заблудишься, да смотри сапоги казённые не сгуби, вычтут. Или обиделась, или чего? Только, малость погодя, оборачиваюсь – нету. Стою,жду. Нету. Я орать. Тишина. Мать моя – женщина, шандарахнул из карабина. Слышу где-то пищит. Лошадей бросил, нашёл с полкилометра в стороне. Сидит,плачет,ногу до крови стёрла. Пришлось на привьюк кинуть Миледю нашу. Сезон мы отработали нормально, уложились до снега. Так что, когда занепогодило, камералили в палатках, при печках и баньке. Простили начальнику работу без отдыха и перекуров. Сезон – не гармошка. Поднатужились, зато не морозили седалища по осени. Простая философия. А к Миледи мы привыкли. Одно раздражало Романова: «Скажи ты ей, начальник, чтоб не шастала по базе в одних колготках, мужики ж кругом. Срамота». Невдомёк ему было, что у каждой женщины – свой подиум, а уж у Миледи и подавно. Мальвина. На этот сезон работы предстояли тяжёлые. Бурение, горные работы, большой объём опробования. Условия проведения работ, с одной стороны, благоприятствовали – рядом был прииск с развитой инфраструктурой. Упрощалось снабжение продуктами, взрывчаткой, горючкой для техники. С другой же, учитывая контингент, наличие магазина в каких-то пяти километрах, задолго до Горбачёва и его борьбы с алкоголиками, угрожало подрывом трудовой дисциплины и, следовательно, срывом работ. Было от чего болеть начальницкой головушке. А питать такую команду? А не ходи, дружок, в начальники, стань сперва менеджером. Когда кадровик спросил начальника, возьмёт ли он поварихой Мальвину, а тот спросил, кто это, удивлению первого не было предела. Не знать Мальвину? Её знали везде. На всех приисках, во всех стационарных геологоразведочных партиях и в торговых организациях района была известна эта бой-женщина. Кадровик рекомендовал настойчиво, мотивируя тем, что Мальвина может всё. В посёлке геологоразведчиков Иннах она работала, к примеру, на трёх должностях, являясь самым высокооплачиваемым работником. Совмещать должности ассенизатора, дизелиста и повара мог только гигант мысли, образованности и физических возможностей. Ничего подобного наш начальник ещё не встречал, был слегка шокирован и напуган, но делать было нечего – другого варианта не было. Мальвину приняли поваром. Пока она двигалась по коридорам в поисках своего начальника, слух о чудо-поварихе достиг ушей коллектива экспедиции и даже обогнал её. Так что, когда Валентина, так звали нашу героиню, протиснулась в дверь, начальник партии к инструктажу был готов. Заполнив собой пространство кабинета, она предстала пред ним всей своей массой, внимательно наблюдая произведенное впечатление, как бы и не замечая затерявшихся по углам сотрудников. Эффект был ошеломляющий. Довольная физиономия Валентины ярко отражала удивлённо- восторженное состояние будущего начальника. Расстегнув шубу перед ним явилась колоссальная женская грудь, увенчанная небольшим круглым лицом с глазами-буравчиками, и водружённая на две короткие массивные колонны, сами понимаете, – ноги, в валенках с разрезанными наполовину голяшками. В дополнение, кабинет погрузился в жестокую ауру из смеси одеколона и здорового человеческого пота. У вас бы не пошла голова кругом? Сотрудники же вообще куда-то растворились. На макияже не задержусь, скажу лишь, что кустодиевская купчиха, в сравнении, просто колобок, до того, как попасть в печку. На базу партии, от приискового аэродрома, Валентина с вновь принятым завхозо и массивным фибровым чемоданом, добирались пешком. В аккурат перед их отлётом прошёл сильный снегопад, и снежку подсыпало им, низкорослым бедолагам, как раз по пояс, а тропинку протоптать не успели. Как добирались они, уже потом, рассказал мне завхоз, приняв на грудь грамм 150, для успокоения. Мужик, отвоевавший войну в пехотном штрафбате, надевавший семерых на штык в своих нетрезвых воспоминаниях, искажался в лице и пренебрегал печатным слогом в описании этого перехода. Дабы объяснить его душевное состояние, поведаю лишь одну из легенд, сопровождавших Мальвину в её жизненных маршрутах. Путешествуя как-то поездом, засветила она свои сбережения, храня их надёжно за пазухой. Двое лихих ребятишек, зелёных еще, да ранних, падких на халяву, прищучили Мальвину в вагонном тамбуре, и угрожая ножичком, предложили ей добровольно лишиться нажитого трудами тяжкими. Валентина, изобразив лицом страшный испуг, согласилась, и стала, вроде как, стараться извлечь заначку. Дело это, при её-то богатырских формах, оказалось хлопотным. Процесс поисков заинтриговал обескураженных увиденным налётчиков. Изумлённые, они уже готовились принять добычу, потеряв бдительность и даже убрав свой ножичек. Забыли они о мудрой народной рекомендации – не совать нос куда не следует, за что и поплатились жестоко. Изловчившись, Мальвина обхватила обоих парнишек за шеи и прижала могучими руками к своей тосковавшей по материнству груди. А дальше было достаточное по времени удержание. Так,что вызванным милиционерам пришлось приводить в чувство полузадохнувшихся налётчиков. Это я, чтоб вам было понятно напряжение коллектива в течение плевых работ. Энергии Мальвине было не занимать и успевала она везде и во всём. С питанием всё было в полном порядке. Проблема всплыла потом. Как оказалось, главной целью её устремлений был спутник жизни. Работящий, зарабатывающий и, главное, подвластный. Таковой довольно быстро отыскался на прииске. Задача была – окрутить его морально и юридически. А сложный организационно коллектив постоянно хотел есть. Мальвина была докой в хитросплетениях производственных отношений, и давно усекла, что главное – найти подход к начальству. И она старалась. Установить определённый график питания оказалось делом сложным. Постоянно кто-то опаздывал к ужину и он растягивался до полуночи, или вообще исчезали кастрюли с загодя приготовленной пищей. Чтобы покончить с этим бардачком, начальник распорядился закрывать столовую на замок после девяти часов вечера. Он понимал проблемы поварихи и боялся оказаться вообще без таковой. А разгневанная, с большим трудом контролируемая трудяшаяся братия на репрессии ответила контрударом. Успокоившаяся Мальвина, поёживаясь от утренней прохлады, вся в благостных мыслях о намеченном обручении, открывала надёжный амбарный замок, охранявший от разграбления с вечера наготовленный завтрак на полсотни готовых к тяжёлому труду мужиков. Дальнейшее тяжело описуемо. Начальник, разметавшись в просторном спальнике досматривал прекрасный сон – ему привезли новую бортовую для трактора. Довольная улыбка блуждала его, вечно искажённым заботами, лицом. Оно, веротно, было прекрасным в этот миг – ведь месторождение обещало быть. Неожиданный треск пошатнувшейся палатки будто вытряхнул его из спальника и из сна одновременно. Перед ним, растрёпанная, с вытаращенными от страха глазами, в распахнутом настежь халате дрожала всем телом Мальвина. Она только открывала рот, не в силах что-то произнести, и только дрожащая десница указывала направление несчастья. Затем, в полунадетых штанах, он нёсся мимо сонных ещё палаток, наперегонки с Мальвиной в направлении кухни. Картина была вполне. Посреди кухни, низко опустив голову, мирно спал Серый – мерин, приданный партии для мелких транспортных потреб. Вокруг валялись пустые кухонные баки, объём которых соответствовал размеру меринового брюха, и более того. Факты указывали на чрезмерное переедание. Мальвину пришлось оживлять корвалолом, а возбуждённый коллектив под дикий хохот обошёлся сухим пайком. А дальше было всё хуже и хуже. Мальвине не прощали её сварливый характер и постоянную потребность в преференциях, а та не мирилась с отсутствием должного, по её мнению, почитания и поощрения. Ко всему, без предупреждения и не оставив координат, по английски, исчез с прииска предмет её надежд и женских мечтаний. В коллективе бродили слухи, что он не первый исчезант. Себе дороже. Увольнение Мальвины заняло пару часов. Ожесточившись лицом и в выражениях, она вся была уже в погоне. Мужики хихикали – фиг догонит.А Мальвина, забыв попрощаться и сдать завхозу подотчёт, уже пылила где-то по дороге на аэродром, т.с. по свежемуследу. Вечером бывалый завхоз, чуть не плача от досады, и матерно ругая себя за промашку, показал начальнику ополовиненный верблюжий спальник. Нижняя, более ценная его часть, исчезла вместе с Мальвиной. Добытчица знала цену верблюжъей шерсти. Поздно вечером, уединившись в спальничке и погасив свет, начальник блаженно вытянулся и растёкся мыслями по привычному древу: старатели обещали блок к вездеходному движку; откуда платина в 1-м Весеннем?; сказать – дров к бане завтра подвезти; опять начальство быть обещает – не забыть щиты пожарные укомплектовать; как там бабки с девчонками управляются? И, уже проваливаясь в молодой крепкий сон, вспомнил – спасибо штрафникам, завхоз, пока суд да дело, покашеварит. Не у Проньки ж за столом.

Когда, порой, приходится слышать горделиво-жалостные заявления имярек-хранительницы домашнего очага – Мой-то есть вчерашний борщ в жизнь не будет, или горделиво-хвастливое имярек-хозяина – Моя вчерашнего на стол не поставит, уважает хозяина-то, приходит на память грубоватое украинское выражение: бо гiмна в дитинствi нэ iли. У русских – несколько интеллигентнее: кишка кишке не бьёт по башке. Оно конечно, если мужик готов лакомиться пирожками вместе с жениным хахелем, лишь бы пирожки были с жару, да вкусненькие, кому смешно, а кому и жаль мужика – человек хороший. Это я о чём? А-а-а-а. Так ведь всё хорошо, когда в меру. С бодуна порой тоже. Бр-р-р-р. Лица нет, одна рожа. Но, я о другом. Полевя работа геолога – хлеб тяжёлый. Это с языков конторской братии – грибов-ягод понабирают, в банях напарятся и сидят по палаткам тушёнку со сгущенкой наворачивают под водочку. Не жизнь – малина. Рук-ног его они не чувствуют, после двух-трёх хороших перевалов, да с работой , да когда резинка в трусах не просыхала от холодного нудного дождя, да какая-то зараза камней в рюкзак наклала. И вот представь себе, читатель как сквозь пронизанную дождём темноту в глаза тебе ударил родной и приветливый огонёк костра. Тебя ждут. Ты догрёб. Умылся, переоделся в сухое, а повариха, добродушно ворча за опоздание, подала тебе сперва кружку крепкого чая, а потом миску наваристого борща. И снова жизнь в ёлку, и ты уже не клянёшь весь мир, и вроде нога вывихнутая ныть перестала. И наворачиваешь ты борщ консервированный украинский, а голубцы болгарские. И всё-то тебе в кайф. Провалишься в спальник без сновидений до утра. Только бы дождь перестал, лето не гармошка – его не растянешь. Такая вот ориентация – Север. Лолита знает. С поварихой хорошо, а вот без поварихи – плохо. А начальничку каково вертеться вокруг спущенного ему фонда зарплаты? Тяни его не тяни, не резиновый. Да и зарплаты-то размером с фиговый листок. Куда не потяни его, фонд-то, все одно срам где-то вылезет. Хочешь повариху, ходи без рабочего, нарушай технику безопасности. Стрёмно? – сократи промывальщика, или завхоза. Короче, вертится бедный начальник, что вошь на гребешке, пробует исхитриться. Решает – варить сами будем. Проголосовали. Единогласно, при одном воздержавшемся. Кто первый из маршрута пришёл, тот и варит. Вроде бы всё ясно и просто. Супчик из концентратов, макарончики с тушоночкой или кашу на 10-15 человек – дело, вроде, и не сложное, не суп же ж из акульих плавников, да лобстеры под соусом. Намешал в ведре, костерок раскочегарил да и знай помешивай. Так-то оно так, да не так. Ножки-то и у тебя гудят. Маршрут закончить надо – образцы, пробы обработать, карту дорисовать. А дождик сыплет, а дровец насобирать, а там уж и на стол мечи. Появляются пробл-е-е-е-мы. Уж и сумерки накатывают, а костерка на стоянке всё нет. Ага, вот загорелся. Начальник появился-не заблудился. А на склончиках неподалёку готовятся к приёму пищи во внутрь, пакуя в рюкзаки и полевые сумки материалы, соратники-маршрутники. Можно выходить на стоянку. Не всегда и не везде так. И люди разные, и начальники. Решили, к примеру, поочереди кашеварить. Вроде разумно и справедливо. А проблем не убавилось. У одних клейстер из макаронов, у других гречка пригорела. А голодный, да уставший, не всегда на язык сдержан. Опять чеши репу начальник. Вечный он козёл отпущения, начальничек полевой партии. Лошадь ли сдохла, дожди ли вторую неделю, рация ли накрылась, студентка на четвёртом месяце или каша сгорела. Крутись, родной, выковыривай единичку из своих дистрофичных фондов, стелись мягким ковриком в ножки суровому ОТиЗу. Одно дело, когда едоков 10-15, а если 50 и больше? Да с буровыми, да с горными работами, да с командой элитарных геофизиков. Не накорми такую гопу раз-другой-третий. И пасть порвут, и моргалы вынимут. Так что ищи, начальничек надёгу-повара, если хочешь дожить до конца полевых работ в целости и сохранности. Петя. Партия готовилась большая, с тяжёлыми работами. Расстояние объекта от базы экспедиции предельно далёкое, т.е. связь с базой – только авиатранспортом. Продуктами питания партию обеспечивали с полуторагодичным запасом. Как всегда, проблема возникла с мясными продуктами. На мясных консервах не продержишься. Дорого, да и количество ограничено. Взяли лицензии на отстрел лося. Но тут вторая проблема – строжайший запрет на употребление в пищу мяса диких животных. «Проснулся» трихинеллёз – болезнь диких животных. Именно употребление в пищу мяса белого медведя стало причиной гибели нескольких полярных экспедиций в конце 19-го – начале 20-го веков. В 70-х же прошлого теперь, от этой болезни погибла геологическая партия, а отдельные случаи заболевания были известны по всему заполярью и приполярным районам. Отсюда строгости. А за здоровье и жизнь людей отвечает один человек – начальник партии. Только ведь, тяжёлый труд требует хорошего питания, и одной кашкой да макарончиками здесь не обойтись. Мясо в рационе должно быть, и в достатке. Такая вот проблема. Кадровик прислал Петра, хорошо понимая проблему, и, вероятно, предвидя предмет нашего разговора. Передо мной сидел невысокий худой человек лет за сорок. Изможденное лицо, худые, увитые венами руки, и какой-то покорный взгляд отражали явно не сладкое прошлое и порождали вопросы и сомнения. 20 лет зоны не требовали особых пояснений. Не курицу украл. Ковырять эту тему не стоило. Кое-какой опыт подобного общения у меня был. Доводилось ли кашеварить? Долго кашеварил на зоне. Наверное, дело там надо было знать, не место валять Ваньку. Думаю, там не в угол за это ставили. Оказалось, что и трихинеллёз Петру был не в диковинку. Было дело и у них, там, за проволокой. Смотрел я на Петра, боясь принять решение, а на меня смотрели застывшие, словно у мертвеца, глаза живого человека. И не было в тех глазах ни искорки надежды, только пустота и безысходность. Затянулось молчание. И вдруг, словно встрепенувшись, Пётр глухо произнёс: «Возьми, начальник, не пожалеешь, а я не подведу тебя». И больше ни полслова. Когда же я сказал, что беру его, лицо Петра поразительно изменилось. В глазах затеплилась искорка, словно у смертника в надежде на осечку. Всё так и вышло. Пётр не подвёл меня. Разделочный стол на кухне у него не боялся никакой санитарной комиссии. И сохатина, и медвежатина проходили такую термическую обработку, что мы не боялись потчевать и высокое руководство, не скупящееся на посещения и ценные указания. А Петра словно подменили. Никто не видел его ни мрачным, ни раздражённым. Бывали случаи, когда из-за аварии на буровой далеко за полночь возвращалась буровая смена, или разулся вездеход с геофизиками. Всегда их ожидал горячий ужин. И люди платили Петру добром. У него никогда не было проблем с дровами, а женщины часто составляли ему компанию на предмет пирожков или пельменей. И хлеб он пёк отличный. Так что жил я за его худой спиной забыв о страхе, и был благодарен ему безмерно за свой покой. 80 едоков, да каких едоков! Нет, мужики. Такая удача с поваром дорогого стоит. А поздно вечером я заходил к нему на кухню и мы пили чай. Я рассказывал ему о делах наших, а Петя внимательно слушал, молча радуясь со мной нашим удачам и наоборот. Я видел это по его глазам. И я не хотел уходить, мне страшно было оставлять его одного. Человека, у которого не было на белом свете никого, кроме меня, знавшего его тайну. А жить ему оставалось, может год, может меньше. Я никогда не говорил с ним о здоровье. А он, понимая, что я знаю о нём всё, был благодарен мне за это. Петя поварил до самого закрытия работ. Я мотался в заботах по ликвидации и узнал о его смерти лишь вернувшись в посёлок. На похоронах был один завхоз. Вдвоём помянули. А мне ещё долго было не по себе, будто виноват я, и в долгу перед маленьким человеком с постоянно грустными глазами. Миледи. Когда отзвенел весенний паводок, а солнышко вылизало горные склоны, оставив лишь снежники в глубоких лощинах, считай включился счётчик короткого северного полевого сезона. Крутится волчком кадровик, комплектуя полевые партии рабочими, а суматошные начальники тянут из зимних «квартир» всё, что попадётся. Грубо, конечно, но иначе не скажешь. Весна торопит. И тут уж перебирать не приходится. Бери, как говорится, что дают. Партия готовилась к первым маршрутам. Лошади были уже на базе. Каюр подгонял упряж. Лагерь радовал глаз, украсив лиственничное редколесье высокой поймы строгими скатами коньковых каркасных палаток вдоль берега мирно журчащей таёжной речушки. Начальник мудрил над картой, марая её чистоту сетью грядущих маршрутов. Тёплую весеннюю благодать нарушил далёкий гуд, ласкающий слух всякого таёжника. Вертушка. Пара-тройка рабочих, кое-что из продуктишек, спецодежды кой-какой, и можно начинать. Разгрузились в момент, не останавливая махалок, напылили взлетая, раскачав лапы вековых лиственниц, и…. тишина. Оглушенные, на речной косе приходили в себя трое прибывших. Студент-практикант, маршрутный рабочий и… дюймовочка. Знакомясь, она решительно доложила – Направлена в вашу партию поваром. Перед начальником стояло тоненькое создание метр с шапкой росточку, готовое к трудовым подвигам и невзгодам. Она приподняла авоську, из которой пугали размером болотные сапоги: « Спецодежду выдали, а сапог меньших не было». Затянувшееся удивление начальник прервал задумчивым – вон ваша палатка, располагайтесь. На уступе терраски ехидными улыбками начальника

В критически заметках, касательно моих литературных потуг и изысков, замечаниях довольно мягких и деликатных, как я понимаю, иногда звучат намёки на философские излишества. Туманят, дескать, и мешают восприятию предлагаемой им изюминки. Ну что ж, ребята. Может время пришло, да и свободное время не в дефиците – имею право. Повидал не мало, познал кое-что, осознал, переосознал, никогда не исповедовался, праведником не был, со всевышним у меня свои индивидуальные отношения, пусть уж простит он меня. Так что, кроме себя – любимого, некому сказать «Грешен, батенька». А куда ж тут денешься от философии? Вот и …. Если ты не плакал навзрыд от обиды в детстве, если не обижался молча и улыбаясь в дальнейшем, даже когда обида рвала тебе душу, если ты не помнишь своей единственной и самой дорогой тебе игрушки, если ты никогда не стоял хмельной на твоей, пусть не заоблачной, но заветной, вершине, с которой ты падал и карапкался на которую вновь, если ты не жалеешь до слёз о том, чего не успел, и уж если ты не грешил никогда, или не помнишь о грехах своих – жил ли ты вообще? И мог ли ты додуматься до этого в молодости? Вот и захотелось поговорить о человеке красивом. Слегка пофилософствовать, подбираясь к главной части данного повествования, навеянной беспокойной памятью. Приглашаю. Толька договоримся, уважаемый, – не будем «лохматить бабушку». С той давней поры, когда ты понял, что в зеркале перед тобой ты сам, тяга к самосовершенствованию завладевала тобой, словно хмель алкоголиком. Он – рисовал себе усы, убирал с лица неприличные юношеские прыщики, соскабливал папиной бритвой унизительный пушок и, сурово сдвигая брови, напыжившись и напрягая руку в локте, любовался своим профилем. Дальше – больше. Виски косые, прямые, галстук в тон или контрастный, усы, борода и т.д. и т.п. Она – познала толк в косметике, ещё надевая обувь не на ту ногу, жестокость высоких каблуков, осваивая мамины туфли ещё в горшочном возрасти, и так до откровенной проседи, толкающей к реставрационным работам. И всё-то кажется нам, что это ты сам себе и Леонардо, и Софокл и батька Махно, полный т.с. самосоздатель. А сотни тех, кого ты коснулся взглядом, мыслью или плотью своей – это так, картинная галерея, вдоль которой ты несёшься по жизни NON STOP. И нет времени нам осознать, что каждый из них оставил в нас долю своего Я, своей энергетики, своей материи. Один – больше, другой – меньше. Это уж от твоей ёмкости, как в конденсаторе. А уж какого знака энергией подзарядишься ты, этого не знает никто, кроме твоего «я». Разряд покажет. Наверное мне повезло с моей картинной галереей. А, может, память глючит на тёмных тонах, а может хитрю. Только захотелось мне скинуть тебе один из портретов. Думаю, тебе захочется задержаться возле него, хоть ты и знаком с ним, если, конечно, умеренно молод. В не столь, пока, далёкие советские времена существовали славные и, тщетно пакуемые современной рыночной демократией, комсомольско-молодёжные бригады, прииски, стройки. В Билибино молодые строили заполярную АЭС, а один из приисков назывался «им. 45-летия комсомола». По традиции такие стройки, к советским торжествам, навещали московские товарищи из ЦК ВЛКСМ, сформировав бригаду из известных и авторитетных в народе лиц. В этот раз в составе бригады должен был прилететь космонавт Герман Титов. Народ о таком госте был оповещён заранее и, естественно, его – народ т.е., никто больше не интересовал. Когда же самолёт с гостями приземлился, оказалось что среди трёх спустившихся по трапу гостей Германа Титова не оказалось. Организованная толпа встречающих глухо заволновалась, дескать куда девали космонавта. Когда же секретарь местного райкома объявил, что Герман Титов прилететь не смог, за гулом толпы никто не расслышал имён и титулов прилетевших гостей. Общественность негодовала. Всё остальное ей было «по барабану». Возглавлявший группу второй секретарь ЦК комсомола произнёс слова приветстия, а двое сопровождавших его, несколько смущённые и, как бы, виноватые, молчаливо присутствовали. Один из них, в военной форме, был мало кому известным лётчиком-испытателем, а во втором лишь отдельные люди узнали знакомого по фотографиям композитора Яна Михайловича Френкеля. Так получилось, что мне довелось на протяжении нескольких дней, предусмотренных регламентом посещения, сопровождать гостей в поездках по району и присутствовать на встречах их с северянами. Не придерживаясь хронологии событий, я расскажу о нескольких из них. Кого я выбрал объектом повышенного внимания ты, читатель, поймёшь сразу. А почему? Догадаешься сам, поучаствовав в нескольких встречах. Район наш тогда был одним из главных добытчиков золота на северо-востоке страны. Поэтому и главными объектами, предложенными гостям для посещения, были подразделения золотодобычи. Начали с добычи золотоносных песков на одной из шахт. Показать гостям шахту, условия труда горняков, можно было лишь спустив гостей под землю, в очистные забои. Шахта – производство очень грязное, а к тому и небезопасное. Требовалось соответственно экипировать гостей. Телогрейки, брезентовые куртки, резиновые сапоги были приготовлены к приезду. Не повезло Яну Френкелю, не по стандарту большим оказался композитор. Чудом раздобыли только сапоги, и он смущённо натягивал их на неумело накрученные байковые онучки. Никакая телогрейка и куртка не сходилась на богатырских плечах. Добротное драповое пальто горняки опоясали ремнем с аккумулятором, водрузили на голову яркую каску с шахтёрской и, улыбаясь, похлопывали Френкеля по плечам – нормально, дескать, сойдёт. Нужно было видеть лицо композитора, чтобы ощутить всю гамму обуревающих его чувств и эмоций. Смущённый, как ребенок, всеобщим вниманием, он улыбался этим грубоватым людям, ненавязчиво переходящим на ты, как бы признавая его своим. Смущенно поглядывал он на сотоварищей, как бы извиняясь за такое внимание окружающих к его персоне, переводящее их, как бы, на вторые роли. А это ведь так и было. И он обращался к заботливому бригадиру – не беспокойся, Коля, я постараюсь не создавать вам неудобств. Подземка – есть подземка, к ней не каждый и не сразу привыкает. Давящая постоянно на плечи, кровля кряхтит и причмокивает отслаивающимися оттаивающими в мерзлоте слоями, грохоча и слепя фарами, бульдозер со снятой кабиной толкает отбитую породу, а из забоев настороженный мозг поливают бесконечные очереди перфораторных молотков. Вот и представьте себе москвича, человека с тонким музыкальным слухом, помещённого в эту грохочущую сырую и тёмную преисподнюю. Высокому человеку на подземке беда. С непривычки каска постоянно цепляет, то за выступы кровли либо крепь, то за кусок арматуры, поддерживающий разнообразные коммуникации. Поправляя ремешок каски, или смахивая с лица воду, обильно поставляемую кровлей, человек забывает, что руки на подземке чистыми сохранить не возможно. Эта небольшая экскурсия в шахту нужна тебе, читатель, дабы отчётливо представить картину появления гостей на дневной поверхности. Не буду задерживать внимания на всех. Вы поняли, кто мой герой. А выглядел Ян Михайлович, прямо скажем, не презентабельно. В нескольких мазках. Лицо в боевой раскраске спецназа, смоляные пышные усы покрыты серой сырой пылью и торчат, как усы сердитого персидского шаха, а добротное драповое пальто требует просушки и химчистки. Как бы виноватые в содеянном, горняки по-матерински отряхиваю пальто, освобождая его от шахтерских доспехов и ловят взглядами его впечатления. Улыбаясь смущённо, Френкель успокаивает бригадира, мол всё это мелочи в сравнении с их заботами, и повторяет негромкое «спасибо», стараясь пожать руку каждому. Из вертолёта он махал горнякам через круглый блистер, а потом молчаливо вглядывался в проплывающие внизу сопки, думая о чём-то своём, не участвуя в громком обсуждении увиденного. Не показать гостям открытую отработку золотых россыпей было нельзя. Им рассказали, что именно открытым способом добывается основная часть россыпного золота, и привезли на один из самых богатых золотом участков. С высоты промывочного прибора, сняв пальто и перекинув его через плечо, Ян Михайлович внимательно наблюдал, как маленький человек внизу ловко управлялся с водилом водяной пушки. Мощная водяная струя ворочала в бункере огромные валуны, отмывая их от глины и песка, включающих крупицы золота, которые ему показали тут же. В длинном пологом жёлобе из потока воды на рифлёной поверхности осаждались золотинки вместе с песком, Они были разного размера и формы, ярко блестели на солнце, притягивая человеческий взгляд. Френкель подозвал спутников и показал им довольно крупный самородок, напоминавший пузатенькую детскую фигурку, и они сожалели, что его нельзя подержать в руках – мешала охранная решетка. Потом гостям показали съём золота, происходящий всегда под строгим надзором ВОХРа, и повезли на святая святых прииска, шлихообагатительную установку, сокращенно ШОУ. Человек, на протяжении жизни редко встречается с золстсм, балуя себя украшениями, украшая улыбку, или, складывая его в заветные стальные ящики на чёрный день. Поэтому, ему волнительно увидеть сразу десятки килограммов его, растлителя душ человеческих. Волнение, скорее удивление, овладело Френкелем с первых же шагов на ШОУ. Прямо перед очи его из самородкоуловителя выпал тот самый пузатенький золотой малыш, которого они рассматривали на промприборе буквально час тому назад. Гостям поясняли, что сейчас на ШОУ как раз подвезли съём с того самого прибора. Когда же самородок положили в большие ладони Френкеля, радости его не было предела. Это большой усатый ребёнок откровенно радовался маленькой красивой игрушке. Он, бережно держа самородок, показывал его всем, улыбаясь в свои роскошные усы и повторяя историю, такую удивительную и неожиданную. А потом он буквально погряз в золоте. Дело в том, что чистый отмытый золотой песок с длинных пологих вибростолов ссыпался в обыкновенные эмалированные тазы, которые своевременно подставлялись работницами. Увидев такой таз, наполовину заполненный золотом, Ян Михайлович как-то засуетился, заволновался, и я понял, что он чем-то озабочен, хочет что-то сказать, или попросить о чём-то. Он продвинулся к начальнице этой ШОУ и что-то тихо говорил ей, низко наклонясь и, явно, смущаясь. Та заулыбалась, взяла его за руку, подвела к тазу, раздвинув слегка гостей и сопровождавших. Неожиданно для всех Френкель снял пальто, пиджак, и стал закатывать рукава рубахи. Окружение недоумевало. А Ян Михайлович протянул к начальнице руки и повернул кисти вверх-вниз, будто фокусник, отвергающий возможность шулерства. Та ободряюще кивнула ему, и, на глазах изумлённой публики, Ян Михайлович погрузил ладони во влажный мягкий золотой песок. - Сфотографируйте меня, иначе мне никто не поверит, как-то виновато попросил он. И это, я вам скажу, была картина. Девочка с персиком – отдыхает. Согнувшись пополам над тазом, погрузив волосатые руки в золото, повернув голову в камеру, виновато улыбался большой добрый ребенок, потревоживший вас своей шалостью. Я никогда не не видел этой фотографии. К сожалению. Награждение молодёжного прииска состоялось на площади перед конторой. Ян Михайлович согласился выступить с концертом, и поэтому, рядом с трибуной, на кузове машины было водружено клубное пианино. Как повелось, секретарь ЦК поздравил коллектив с трудовой победой и вручил директору памятную бронзовую доску. Передовик производства громко и радостно поблагодарил, «за то, что нас наградили доской», а публика с нетерпением ждала Френкеля. День перевалил на вторую половину, уходящее солнышко грело не очень. Директор объявил о выступлении Френкеля и помог ему взобраться на кузов. Устроившись на табурете и уверенно пробежав по клавишам, Ян Михайлович спросил у публики, что же ему спеть. Люди знали его песни, и посыпались предложения. Это ему было «в кайф». А микрофона не было. Френкель пел своим негромким глуховатым голосам, не поднимая головы от клавиш, словно задумавшись о чём-то, и все слышали его, и, я видел, что «в кайф» было всем. Попробуй себе представить эту домашнюю обстановку, добродушный читатель. Посреди бескрайних сопок, на пропахшем солярой пьедестале, красивый большой маэстро ведёт беседу с видавшим виды инструментом. Пьедестал обрамляет гирлянда приисковых детишек, часть которых почти у его ног. Френкель поёт второй час подряд. Похолодало, а люди не отпускают его. Будто волшебник, он душой своей захватил души этих грубоватых людей, только что награждённых доской, заставив подобреть их лицом, а может и душами. И вот уже расторопный приисковый мужичок, жалея певца, всё чаще потирающего и дующего в ладони, но не желая отпускать, протягивает ему гранчачок с огурчиком. Певец смущённо отказывается, он благодарен молодой женщине за стакан горячего крепкого чаю. Почти стемнело, когда закончился этот необычный концерт. Начальство уводило уставшего Яна Михайловича к теплу приготовленного застолья, а я понимал, что самой дорогой платой за этот вечер было для него – « хорошо поёт, песни душевные, хороший мужик, добрый мужик», тихо доносящееся из темноты. И мне очень хотелось, чтобы Ян Михайлович обязательно услышал из темноты это доброе человеческое ворчание. Провожая гостей в Москву, мой друг подарил Френкелю сувенир. На красивом агате блестела крупная приполированная золотина. Ян Михайлович не в шутку забеспокоился: «Это же контрабанда!» Он успокоился, только узнав, что это лишь золотая песчинка, расплющенная молотком до микронов. Не знаю, донёс ли я вам своё. Хотелось бы. Считайте, что пригласил вас в свою галерею и показал один из портретов. Понравился? Будем считать, что мне повезло.

Деньги. Тысячи лет, заменив натуральный обмен, они, словно всемогущий монстр, управляют миром, формируя человеческие отношения на всём пути развития нашей цивилизации. Вряд ли знаком был с понятием «эквивалент» наш пращур, выменявший овечью шкуру на кусок бизонядины, чтобы выменять на неё хороший кованый топор. И сколько же времени доходил человек умом свои до основы такого привычного нынче бизнеса, простого и понятного «товар-деньги-товар». И уж как воспрянул он, пощупав потненькой ладошкой прибавочную стоимость, научно узаконенную, экономившим на парикмахерской, дедушкой Карлом.
Деньги. Сколько забот человеческих породили они, сколько мыслей чёрных и белых завладели его умом, терзая душу его и днём и в снах его грешных. Поэты, великие писатели и композиторы громоздили их на пьедесталы своих муз, запуская в душу человека червя зависти, эгоизма и жестокости. И поёт хор человеческий под бодренькие аккорды – всюду деньги, деньги, деньги, без которых жизнь человеческая никуда не годится. А являясь негодной, и не нужна никому, так – пустое место. Страшноватенькая, прямо скажем, истина нашего нынешнего рыночного мира, формирующего нашу коммерческую мораль.
И уже наша мораль, славя этого монстра, одевает его в ангельские одежды – деньги не пахнут. Врёт человек и упивается ложью своей. Во все времена деньги пахли человеческим потом, человеческой кровью и могильным тленом. А лукавый человек, засовывая дрожащими ручонками в потайной сейфик отмытй кистень, ПМ с глушителем, дутую платёжку или счёт в популярных овшорах, отстёгивает копеечку бабушке на паперти, батюшке на церковь или благотворительному фонду на корысть страждущим. Удобная вещь – индульгенция, и волки сыты, и ангельский костюмчик хорошо сидит.
Деньги не пахнут, деньги счёт любят, копейка рубль бережёт, как пришли – так и ушли, не имей сто рублей…, четвертак, стольник, кусок, лимон, бабки, бабло, капуста, зелень, деревянные, еврики, кредит, банк, общак, пахан, смотрящий, депутат, олигарх, хозяин Черкизовского рынка – всё о них, любимых, о деньгах, то бишь.
О человеке можно судить по отношению его к деньгам. Отторговала бабушка на базарочке, сидит в тенёчке на лавочке и складывает аккуратненько рублик к рублику. Удачно побазровала. Морковка, петрушка, огурчики свежие, картошечка молодая – всё хорошо пошло. Раскладывает на кучки «роденовскими» своими руками. Это – внучке на гостинчик, это – деду на табачок, никак без соски своей. Довольна собой, радуется. А заводской мужик идёт домой задумчивый с получки. За квартиру расплатиться, сыну костюм к школе, да на жизнь до аванса хватит. Ну а с колёсами на передок для копейки можно и подождать. До зимы ещё потерпит.
Другой в кабаке с друганами отметил удачную сделку. Навар приличный, а лохов чего жалеть. Лох – он для того и лох. Сегодня он король. Сунул официантке в передник стольник – дядя не жмот, у него много есть. Подумай, человек, кто из них ближе душе твоей, и сам решай – кто ты есть. А я – о весёлом.
Самолёт набрал высоту, погасло табло. Санёк отстегнул привязной ремень и облегчённо вздохнул. Далеко внизу уплывал назад камчатский берег , отодвигая в пространстве и времени конуса вулканов, хвойный дух тайги и зарослей кедровника, дурман богульника и весёлое журчание прозрачных горных ручьёв. Теперь только выгоревшая на солнце энцифалитка, пропахшая дымом таёжных костров, да обросшие за лето физиономии спутников с фотографий будут напоминать ему, киевлянину, прекрасные дни практики на самом краю Евразии. Сухомятка и отсутствие недостатка пива в ожидании рейса в Петропавловске начали проявляться и требовали решения проблемы. Справа от Саньки, удобно умостившись в кресле, готовилось отдаться неге чудное создание, ужасно уставшее и от сутолоки аэропорта и, вообще, от обязанностей донора для этой своры камчатского гнуса. Назовём её Настей. Она была Санькиной сокурсницей и рванула с ним на край света за туманом и за запахом тайги. Она получила всё. Лицо, нежная девичья шея, руки зудели до сих пор, напоминая о чрезмерном внимании разбойной комариной братии. Нос неприлично облупился и руки требовали ухода. Стройная, высокая, она знала себе цену, она требовала Санькиного внимания, а он дозревал, не скрывая серьёзных намерений. Мерный гул, словно бесконечная колыбельная, сделал своё дело – Настя спала. Осторожно, чтоб не разбудить её, Санёк поднялся и направился в хвост самолёта. Санузел был свободен, что оказалось весьма к стати. Здоровый молодой организм сработал безукоризненно. Осталось нажать педаль смыва. Какое-то девятое чувство, а может природный инстинкт, заставили Саньку убедиться в содеянном. Немного помолчим, готовя себя к неожиданности.
Изумлённому Санькиному взору открылась неописуемой красоты картина. Нежная цветовая гамма, в стиле Вангога, обоих Рерихов и Рокуэлла Кента вместе взятых, покрывала поверхность унитаза, скрывая природный цвет фарфора. Санькиным глазам стало тесно в собственных орбитах. Его лицо, вероятно, можно представить себе, лишь вспомнив племенные африканские маски. Волосы, устремившись вверх, угрожали оставить Саньку без скальпа, а крик ужаса застрял в горле.
Унитаз был выстелен деньгами. С некоторых из купюр укоризненно глядел из овала Владимир Ильич. Оцепеневшему Саньке почему-то вспомнилось пророческое громогласное требование поэта – уберите Ленина с денег. А в дверь уже настойчиво стучали. Догадка ударила в Саньку молнией. Унитаз был выстелен их с Настей заработком за весь полевой сезон, небрежно и безответственно засунутым им в задний карман джинсов. Силы небесные отвели ногу его от педали смыва, лишив доверчивое человечество очередной манны небесной. А в дверь стучали всё настойчивее. Слегка трясущимися руками, пришедший в себя Санёк, запихивал слегка подмокшие дензнаки под энцифалитку. Затем со злорадной ухмылкой он вогнал в пол педаль и откинул защелку двери. Санька был хорошо воспитан. Изобразив смущение и неловкость, он принёс извинение раздраженной очереди, а выйдя в салон молча ржал, прокручивая ситуацию, о которой очередь и догадаться не могла. Ну а я поведал вам эту историю под ба-а-а-альшим секретом.  

Размышления о cкоротечности бытия не свойственны молодости, и приходят к человеку с возрастом. К одним раньше, к другим позднее. Всё зависит от среды обитания, объёма потребляемой информации и её качества. Именно она делает человека взрослым, т.е. готовым к анализу бытия , в том числе и к самоанализу. Кто ты есть, человек? Зачем появился ты на этой земле? Что принёс ты в этот мир? Что надо тебе от него и зачем? Какие простые, казалось бы, вопросы, и какие трудные, на самом деле. Почему сложные? Да потому, что на большинство из них человек может ответить лишь одно – не знаю. Другая же часть ответов исключает ложь и лукавство, т.к. эти вопросы человек задаёт себе сам, созрев для самоанализа.
По Шкловскому, жизнь нашей планеты, нашей цивилизации, как и всех иных, подобна мгновению во вселенском измерении. Этим он объясняет тщетность попыток человечества обнять подобных себе по разуму в бесконечности вселенского пространства и времени. Вот и попробуй, человек, представить себе время своего бытия, в этом контексте. Большинство людей, даже насыщенных знаниями, вероятно, измучив себя рассуждениями, хлопнув соточку, с ужасом уставившись в бездонную звездную темень, позёвывая изрекают – непонятка галимая, нелепость полная, свят-свят-свят. Нам, привыкшим к пунктам А и Б, постоянно следящим за бегом часовых стрелок и вздрагивающим от рыка будильника, не дано осознать бесконечность пространства и времени. Не готовые осознать, мы уходим от размышлений, убеждая себя в нелепости самого понятия – бесконечность. Пугаясь непонятного, путаясь в ответах на вопросы, поставленные жизнью земной, человек ищет ответ у вселенского разума, принуждая себя уверовать в него. Невольно преклоняешься перед разумом автора святого писания, изрекающего «Верую, ибо нелепо.»  
Живёт на земле человек, радуется, печалится, в трудах и заботах повседневных своих, раз в году отмечая, будто вехами, время своего земного пребывания. Ему, в отличие от братьев наших младших, которым хочется столько, сколько надо, надо столько, сколько хочется. А хочется по разному. Один, проденет в ноздрю ручку от венецианской соусницы, и жизнь у него в ёлку. Другой горбатится до посинения и кровяных мозолей, камстролит себе очередную яхту с золотой трубой. То ли Путину-Медведеву, или царю Николаю, нос утереть, то ли за речку Стикс намеревается с триумфом, как Клеопатра в Рим. Один живёт творя, другой вытворяет живя, редко оглядываясь и оценивая плоды своего бытия. Но всё про ходит и исчезает, как след упавшей звезды. Пройдёт и ЭТО, как заверил нас мудрый Соломон.
Говорят, что человек жив, пока о нём помнят. Еще говорят, что память человеческая коротка. И то, и то, наверное, верно. Всё, вероятно, зависит от глубины оставленного следа, от величия оставленного наследия. Тысячи лет египетские пирамиды скрывают имена своих создателей, тысяч муравьёв, поднявших эти колоссы, и вещают миру о величии десятка-второго Рамзесов и Тутенхомонов, не способных поднять простое пятивершковое бревно. Сколько поколений, мягкой щёткой благодарной памяти, будут оберегать от ржавчины безразличия и вековой пыли забытья нерукотворный памятник славного кудрявого афророссиянина? Кто знает? Уж больно стремителен, и изуверски кривобок, местами, нынешний прогресс нашей цивилизации. Выдул 20 кружек пива без захода в туалет – вот тебе и книга Гиннеса, и почёт, и памяти многая лета.
Будь добрым, человек, благодари судьбу за встречи на своём пути от пункта А до пункта Б. Не забывай лица, голоса, походку, и ты продлишь общение, читай – чью-то жизнь, благодаря твоей памяти. А память будоражит.
Вы слыхали про Зеленый Мыс? Нет, не африканский. Тот, где, словно древние мамонты, чуть виднеясь в дали, в лёд запаяны намертво до весны корабли. Так называется посёлочек, приютившийся в самых низовьях реки Колымы на границе Якутии и Чукотки. Порт, где разгружаются уставшие корабли, протиснувшись сквозь льды Севморпути. Автобаза, огромная площадь складов и всевозможных баз снабжения, и постоянное трудовое напряжение. Гудки пароходов торопят портовиков, напоминая о скоротечности полярной навигации. Зимний ритм определяет круглосуточный рёв машин, уносящих дары навигации в бескрайние полярные просторы.
Трудящийся люд, в основном, приезжие, т.с. многонациональная семья северян. Среди них, одетых по цивильному, изредка встретишь местных, отличающихся национальной одеждой. Чаще – это заезжие оленеводы, или охотники, посетившие «цивилизацию» за товаром. Постоянной же в посёлке, из местных, жила одна женщина. Несколько раз я встречал её, одиноко бредущую по улице в сопровождении своры собак. Вероятно в состоянии подпития, покачиваясь, она о чем-то рассуждала, порой останавливаясь и обращаясь к усевшимся вокруг собакам. Никто из поселковых не знал её имени. Весь посёлок почему-то называл её «Зёрнышко». Жила она на самом краю посёлка в покосившемся, ушедшем на треть в землю, домишке с подслеповатыми оконцами, грустно светящимися в ночи желтым керосиновым светом. Наблюдая за женщиной, я удивился внешнему сходству её, одетой в женскую меховую одежду, с зерном. Такой же веретенообразный профиль. Национальную принадлежность её поселковые тоже не знали, как, в прочем, и возраст. Одни говорили – чукчанка, другие – ламутка, третьи – якутка. Откуда родом эта женщина, чем живёт? Вряд ли кого это интересовало. К осени в посёлке появлялся Фролка, невысокий коренастый мужик, которого Зёрнышко радостно встречала, оповещая поселковых о приезде своего мужа. Невзрачный внешне метис неопределённого возраста, с лицом до черноты опалённым северным солнцем, ветрами, да прокопчённым дымом таёжных костров, с весны и до поздней осени он каюрил у топографов либо геологов. В посёлок возвращался с деньгами и обязательным подарком для Зёрнышка, у которой и кантовался до следующей весны. Зимой, собрав упряжку из многочисленных поселковых собак, Фролка бегал за Колыму, развозя почту, посылки, продуктишки по якутским стойбищам да охотничьим стоянкам. И так из года в год. А в делах каюрских, да таёжных он толк знал.
Этой осенью Фрол вернулся домой, как всегда. В подарок Зёрнышко получила огромный красивый пакет с чем-то воздушно лёгким. Это, работая с топографами вдоль морского побережья, на одной из факторий Фрол приобрел целый комплект французского дамского белья, косметику и ажурную широкополую шляпу. Подобным товаром капитаны проходящих судов нередко расплачивались с факторщиками за десяток-другой мешков мороженой нельмы, муксуна или копчёной ряпушки. Вкуснятина, в добавок к флотскому рациону. Аборигенам французская сподняя красота, конечно не в кайф. А вот в качестве презента всяким контролирующим органам – вещь для факторщика крайне необходимая. Дорогая, прямо скажем, вещь. Фрол-то, он в своих зимних заботах капканами не пренебрегал. Вот, видно, и столковались с факторщиком за пару шкурок. Дело житейское. Такой вот привёз Фрол подарок.
Красный день календаря Зеленый Мыс отмечал согласно государственным канонам. Трибуна, обтянутая кумачом поскрипывала под тяжестью руководства и передовиков производства. Жесткий ветерок с Колымы ворошил почетные грамоты в озябших руках награждающих. Вот-вот , и медь оркестра откроет торжество. Вдруг по рядам митингующих прокатился тихий говорок и головы повернулись в одну сторону. По улице к площадке перед клубом торопилась Зёрнышко. Ветер теребил огромные поля белоснежной шляпы, крепко подвязанной яркой лентой, а вся она была словно облако из лёгкого белоснежного кружева, трепетавшего на холодном ветру. Ярко накрашенные губы, густо подведенные брови усиливали контраст погруженного в кружевную пену темного лица. Она не шла, а летела на крыльях своего триумфа. Ободрённая всеобщим вниманием, она торжествовала, не замечая иронии улыбок, не слыша безжалостного смеха. Она была снова молодой и красивой. Она была благодарна Фролке – такого наряда не было ни у кого.
Какое-то время спустя, по безлюдной улице, исполосованной позёмкой, двигалась напоминающая в меховом кэркере колобка, маленькая женская фигура. Она беззвучно плакала, окружённая стайкой поджавших хвосты собак, наверное, сочувствующих ей. Это была Зёрнышко. Ушедший в осенний запой Фролка, пропил всё заработанное, а потом и подарок.
Наверное, странной покажется многим эта история, и не понятной. Просто вспомнилась встреча, вспомнился маленький человек с ласковым прозвищем «Зёрнышко».

Часто, наблюдая весной в небе клин гусей, или услышав их крики в ночи, я вспоминаю эту красивую Украинскую песню, и грустную, и восторженную одновременно. Сами по себе в памяти всплывают кар- тинки из далёкой молодости, что, наверне, случается со многими по достижении почтенного возраста. Тем болем, когда есть что вспомнить. И ещё болем, тем болем, если это было так интересно и удивительно, что сохранилось в памяти будто живая картинка.
 Так уж повезло мне с жизненной географией, что сезонне, нелегальные, как нынче принято говорить, миграции перелётных птиц удалось проследить на разных отрезках пути этих вечных бродяг.Что интересно. На Украине,в Приморьи, на Сахалине, на северином побережьи Охотського моря, весенний
 маршрут их выдержан в северо-восточных румбах, а осенний – в юго-западных. От залива Шелехова на Чукотку воздушные трассы их чётко повторяют направление древних речных долин, которые контролируют крупные разрывы земной коры. Сам по себе напрашивается вывод о навигационных ориентирах всей этой журавлино-лебедино-гусиной армады, регулярно, два раза в году, бередящей человеческую душу то приветственным, то прощальным криком из под небес. Нельзя не уважать этих красивих сильних птиц, с завидным упорством исполняющих долг, завещаный им матерью-природой.
 То, о чём пойдёт дальше речь, происходило в конечном пункте весеннего перелёта, т.с. в пункте назначения. К востоку от устья реки Колымы на берегу Восто-Сибирского моря Ледовитого океана приютился посёлок Амбарчик, одна из полярних метеостанций. В десятке километров ещё восточнее в океан впадает река Медвежка, одна из сотен рек Чукотки с тем же названием. В устьи реки сохранились остатки одного из заполярних лагерей ГУЛАГА. Угрюмое и страшное место. Лагуну вдоль берега перекрывает широкий песчаный бар – намытая прибоем коса. Вдоль косы протянулся мощный вал из  
огромных бревен, упакованных в песок с галькой. Я намеренно задерживаю ваше внимание на подробностях – хочу, чтобы вы ощутили кожей, моими глазами увидели этот край земли, граничащий с бескрайними льдами океана, который природа определила родиной моего героя-дикого гуся.
 Остатки лагерних построек протягнулись вдоль косы. Строителным материалом служили брёвна, диаметр которых достигает метра. Это сколько же леса разбросал океан по своим берегам? Это сколько ж гектаров зелёных лёгких планеты уничтожены нами, вроде бы гомо сапиенсами, варварски бесполезно. Ужаснись человек размерам варварства своего. Представь себе эти расстояния, от берегов Чукотки до Енисея, Оби, Лены, этих безмолвных сталкеров Сибири, чтобы оценить объём потерянного добра, да бесцельных затрат труда человеческого. Это так, к слову. Прорвалось. В местах этих обетованных ветры практически постоянны, т.е. шторма здесь не в диковинку. А уж какие они, здешние шторма, можно судить по огромным брёвнам, заброшенным на отвесные прибрежные скалы на высоту трёх-четырёх этажей. Зимний же «Сиверко», при морозе до сорока и ниже, удовольствия не доставляет. Как понимаешь, читатель, местечко для лагеря выбирал здесь человек, не отличавшийся сентиментальностью и излишним человеколюбием. Может быть именно ему, занявшему пост начальничка этого богоугодного заведения, был оборудован скромный памтничек при жизни – ванна из гранита посреди песчаного пляжа, с любовно высеченным и отшлифованным отпечатком задней половины упитанного тулова. Прибойная волна наполняла сосуд, ласковые летние лучи готовили рассол для очередного сеанса неги и благостного созерцания.
 Если смотреть с берега, ландшафтным дополнением памятнику служит пологий склон сопки с покосившимися крестами лагерного кладбища, куда никогда не заглядывает человеческая память с поминальным веночком или букетиком. Только ветер над голым склоном, да зимняя позёмка, укрывающая бренные человеческие останки, безжалостно и бесстыдно растащенные по склону солифлюкционными оползнями. Такое вот тягостное воспоминание о географии можно понять, если учесть, что и дед мой не обделён был лагерной колымской баландой. Но, вернемся к теме.
 Вы никогда не бывали в здешних местах в мае месяце? Считайте, вам не повезло. Красота неописуемая. Солнышко пригревает ласково, освобождая от снега речные долины. Талая вода, наполняя русла, будоражит бескрайний покой весёлым шумом, как бы приветствуя очнувшуюся от долгой зимней спячки природу. Километрах в двадцати над прибрежной тундрой подпирают бездонную небесную синь островерхие гребни горных хребтов, еще не сбросивших белоснежный зимний покров. Такой вот встречает природа гомонящих радостно в небесах своих пернатых детей.
 Радостно, с нетерпение и нервным зудом в ладонях, встречает гуся другое дитя природы, т.с. брат старший – человек. Радуясь предстоящей встрече, готовит он достойный гостинец, добавляя в заряд пороха и отмеряя крупную дробь. А в рюкзаке уже гомонит десяток гусиных профилей. Они хоть и фанерные, т.с. вид с боку, но в отдалении выглядят вполне правдоподобно, и с высоты заметны хорошо. Особенно, на белом фоне снежных пятен. Завидев с высоты стаю собратьев, уже обнявших родину, радостно гогоча, гусиный клин идёт на посадку, не заметив нескольких странных пятен вокруг снежного пятна. Терпеливый человек, укрывшись в уютном спальничке, готов к долгожданной встрече. Грохот приветственного салюта, и конец торжественной церемонии. Словно подброшенная, оглушённая стая, теряя собратьев, тревожно гогоча, уносит ноги. Доволен старший брат – встреча удалась.
  Тогда лето уже вступило в свои права. Снега в долинах давно не было, речки вернулись в свои берега после весеннего паводка, и мирно журчали на перекатах. Мы с каюром, верхами, возвращались из дальней поездки на базу. Лошади, понимая, что едем домой, весело бежали по ровной сухой пойме, самовольно срываясь в галоп, так, что приходилось их придерживать. Солнышко припекало. Долина была закрыта от моря горной грядой. Слабый ветерок волновал белые поляны пушицы. Разомлев на солнышке, я подрёмывал в седле. Вдруг каюр резко остановился и, подняв руку, снял с плеча карабин. Рукой он показывал мне в сторону, где на невысоком бугре был виден силуэт гуся. Я убеждал Виктора, так звали каюра, не тратить времени впустую. Мяса у нас было достаточно, да и подобраться к гусям скрытно было не возможно. Обзор у караульного был отличный, так что на выстрел подобраться было пустой затеей. Но убедить Виктора не удалось. Глаза его горели азартом. Отдав мне повод, он пригнувшись двинуля к гусям. Поднявшись в стременах, я наблюдал за охотой. Виктор медленно продвигался по пластунски, а гусей от меня скрывала трава. До часового оставалось метров пятьдесят, когда он поднял тревогу. Я увидел, как стая с криком понеслась по террасе, взлетая и тяжело набирая высоту. Виктор вскочил на ноги и выстрелил навскидку…. Мужик, хоть чуток знакомый с оружием, понимает, что снять гуся влёт, пулей, да ещё и метров со ста – дело пустое. Выстрел был на удачу. И удача от Виктора не отвернулась. Виктор стрелял вдогон. Пуля разорвала гуся пополам и выпотрошила. Гусь был крупный и успел нагулять жирку. Виктор светился от гордости, и очень обиделся, когда мужики не поверили нашему рассказу. А вечером, за ужином, за коллективным поеданием гуся, Виктор был реабилитирован и осыпан похвалами. Пережёвывая гуся, один за другим, едоки стали сплёвывать в ладошки натуральную дробь. Витя был в шоке и сопел молча. Дробь собирали в единую посудинку, дабы определить кучность боя и искусство стрелка. И при подсчете дробин оказалось, что дроби хватает почти на три выстрела. Кроме того, дробь оказалась самых разных калибров. Вот и рассуди сам, читатель, какая же сила движет этой птицей на её столь неблизких перелётах. Кто объяснит нам, братьям старшим, это упорство её в выполнении закона, предписанного ей матерью-природой.